Воспользовавшись отсутствием доктора Слопа, который вызван был посмотреть на прописанную им припарку, отец прочитал еще одну главу из Тристрапедии. – Ну, ребята, веселей! Сейчас я покажу вам землю – – – ибо когда мы справимся с этой главой, книга эта будет закрыта целый год. – Ура! —
Глава XLII
– – – Пять лет с нагрудничком у подбородка;
четыре года на путешествие от букваря до Малахии[285. - От букваря до Малахии. – Книга пророка Малахии – последняя книга Ветхого завета в протестантских Библиях.];
полтора года, чтобы выучиться писать свое имя;
семь долгих лет и больше ????’-овать[286. - Биться (греч.).] над греческим и латынью.
Четыре года на доказательства и опровержения – а прекрасная статуя все еще пребывает в недрах мраморной глыбы, и резец, чтобы ее высечь, всего только отточен. – Какая прискорбная медлительность! – Разве великий Юлий Скалигер не был на волосок от того, чтобы инструменты его так и остались неотточенными? – Только в сорок четыре года удалось ему совладать с греческим, – а Петр Дамиан[287. - Скалигер – Скалиджеро, Джулио Чезаре (1484-1558), итальянский гуманист, филолог и врач; Дамиан Петр (988-1072) – итальянский богослов.], кардинал-епископ Остии, тот, как всем известно, даже еще читать не научился, достигнув совершеннолетия. – Сам Бальд[288. - Бальд, или Бальдоски (1325-1400), – итальянский юрист, написал комментарий к дигестам императора Юстиниана.], ставший потом знаменитостью, приступил к изучению права в таком возрасте, что все думали, будто он готовится стать адвокатом на том свете. Не удивительно, что Эвдамид, сын Архидама, услышав, как семидесятипятилетний Ксенократ[289. - Архидам – спартанский царь IV в. до н. э.; Ксенократ – греческий философ, последователь Платона, стоявший во главе Академии в конце IV в. до н. э.] спорит о мудрости, спросил озабоченно: – Если этот старец еще только спорит и разузнает о мудрости, – то когда же найдет он время ею пользоваться?
Йорик слушал отца с большим вниманием; к самым причудливым его фантазиям непонятным образом примешивалась приправа мудрости – среди самого непроглядного мрака иной раз вспыхивали у него прозрения, почти что искупавшие все его грехи. – Будьте осмотрительны, сэр, если вздумаете подражать ему!
– Я убежден, Йорик, – продолжал отец, частью читая, частью устно излагая свои мысли, – что и в интеллектуальном мире существует Северо-западный проход[290. - Северо-западный проход – морской путь между Атлантическим и Тихим океанами вокруг Северной Америки от пролива Девиса до Берингова пролива. Теоретически это кратчайший путь из Европы к восточным берегам Азии (до прорытия Панамского канала); практически был пройден впервые Р. Амундсеном в 1903-1906 гг.] и что душа человека может запастись знанием и полезными сведениями, следуя более короткими путями, чем те, что мы обыкновенно избираем. – Но увы! не у всякого поля протекает река или ручей, – не у всякого ребенка, Йорик! есть отец, способный указывать ему путь.
– – Все целиком зависит, – прибавил отец, – понизив голос, – от вспомогательных глаголов, мистер Йорик.
Если бы Йорик наступил на Вергилиеву змею, то и тогда на лице его не могло бы выразиться большее удивление. – Я тоже удивлен, – воскликнул отец, заметив это, – и считаю одним из величайших бедствий, когда-либо постигавших школьное дело, что люди, которым доверено воспитание наших детей и обязанность которых развивать их ум и с ранних лет начинять его мыслями, чтобы задать работу воображению, так мало до сих пор пользовались вспомогательными глаголами – за исключением разве Раймонда Луллия[291. - Раймонд Луллий (1235-1275) – испанский философ и алхимик, пытавшийся достигнуть искусства мыслить механически при помощи изобретенной им логической машины. – Неясно, какого Пелегрина имеет здесь в виду мистер Шенди.] и старшего Пелегрини, который в употреблении их достиг такого совершенства, что мог в несколько уроков научить молодого джентльмена вполне удовлетворительно рассуждать о любом предмете, – за и против, – а также говорить и писать все, что можно было сказать и написать о нем, не вымарывая ни одного слова, к удивлению всех, кто это видел. – Я был бы вам благодарен, – сказал Йорик, прерывая отца, – если бы вы мне это пояснили. – С удовольствием, – сказал отец.
– Наивысшее расширение смысла, допускаемое отдельным словом, есть смелая метафора, – но, по-моему, понятие, которое с нею связано, при этом обыкновенно теряет больше, чем выигрывает; – однако, так или иначе, – если ум наш эту операцию проделал, дело кончено: ум и понятие пребывают в покое, – пока не появится новое понятие – и так далее.
– Применение же вспомогательных глаголов сразу позволяет душе трудиться самой над поступающими к ней материалами, а вследствие легкости вращения машины, на которую эти материалы накручены, открывает новые пути исследования и порождает из каждого понятия миллионы.
– Вы чрезвычайно раззадорили мое любопытство, – сказал Йорик.
– Что до меня, – заметил дядя Тоби, – то я рукой махнул. – Части датчан, с позволения вашей милости, – проговорил капрал, – занимавшие при осаде Лимерика левый фланг, все были вспомогательные. – И превосходные части, – сказал дядя Тоби. – А только вспомогательные части, Трим, о которых говорит мой брат, – отвечал дядя Тоби, – по-видимому, нечто совсем другое. —
– Вам так кажется? – сказал отец, поднявшись с кресла.
Глава XLIII
Отец прошелся по комнате, сел и… закончил главу.
– Вспомогательные глаголы, которыми мы здесь занимаемся, – продолжал отец, – такие: быть, иметь, допускать, хотеть, мочь, быть должным, следовать, иметь обыкновение или привычку – со всеми их изменениями в настоящем, прошедшем и будущем времени, спрягаемые с глаголом видеть – или выраженные вопросительно: – Есть ли? Было ли? Будет ли? Было ли бы? Может ли быть? Могло ли быть? И они же, выраженные отрицательно: – Нет ли? Не было ли? Не должно ли было? – или утвердительно: – Если, было, должно быть, – или хронологически: – Всегда ли было? Недавно? Как давно? – или гипотетически: – Если бы было? Если бы не было? Что бы тогда последовало? – Если бы французы побили англичан? Если бы солнце вышло из зодиака?
– И вот, если вышколить память ребенка, – продолжал отец, – правильным употреблением и применением вспомогательных глаголов, ни одно представление, даже самое бесплодное, не может войти в его мозг без того, чтобы из него нельзя было извлечь целого арсенала понятий и выводов. – Видел ты когда-нибудь белого медведя? – спросил вдруг отец, обратившись к Триму, стоявшему за спинкой его кресла. – Никак нет, с позволения вашей милости, – отвечал капрал. – А мог бы ты о нем поговорить, Трим, – сказал отец, – в случае надобности? – Да как же это возможно, братец, – сказал дядя Тоби, – если капрал никогда его не видел? – Вот это-то мне и надо, – возразил отец, – и сейчас я покажу, как это возможно.
– Белый медведь? Превосходно. Видел ли я когда-нибудь белого медведя? Мог ли я когда-нибудь его видеть? Предстоит ли мне когда-нибудь его увидеть? Должен ли я когда-нибудь его увидеть? Или могу ли я когда-нибудь его увидеть?
– Хотел бы я увидеть белого медведя! (Иначе как я могу себе его представить?)
– Если бы мне пришлось увидеть белого медведя, что бы я сказал? Если бы мне никогда не пришлось увидеть белого медведя, что тогда?
– Если я никогда не видел, не могу увидеть, не должен увидеть и не увижу живого белого медведя, то видел ли я когда-нибудь его шкуру? Видел ли я когда-нибудь его изображение? – Или описание? Не видел ли я когда-нибудь белого медведя во сне?
– Видели ли когда-нибудь белого медведя мой отец, мать, дядя, братья или сестры? Что бы они за это дали? Как бы они себя вели? Как бы вел себя белый медведь? Дикий ли он? Ручной? Страшный? Косматый? Гладкий?
– Стоит ли белый медведь того, чтобы его увидеть? —
– Нет ли в этом греха? —
Лучше ли он, чем черный медведь?
Том шестой
Dixero si quid forte jocosius, hoc mihi juris
Cum venia dabis.
Hor.
Si quis calumnietur levius esse quam decet theologum, aut mordacius quam deceat Christianum – non Ego, sed Democritus dixit.
Erasmus[292. - Эпиграф (Dixero si quid…) и эпиграф (Si quis calumnietur…) – см. прим. к стр. 291. (#n234)]
Глава I
Мы остановимся всего на две минуты, милостивый государь. – Одолев с вами эти пять томов (присядьте, пожалуйста, сэр, на их комплект – это лучше, чем ничего), мы только оглянемся на страну, которую мы прошли. —
– Какие это были дебри! И какое счастье, что мы с вами не заблудились и не были растерзаны дикими зверями.
Думали ли вы, сэр, что целый мир может вместить такое множество ослов? – Как они рассматривали и обозревали нас, когда мы переходили ручей в глубине этой долины! – Когда же мы взобрались вон на тот холм и скрылись из виду, – боже ты мой, что за рев подняли они все разом!
– Послушай, пастух, кто хозяин всех этих ослов?
– Да поможет им небо! – Как, их никогда не чистят? – Никогда не загоняют на зиму? – Так ревите – ревите – ревите! Ревите на здоровье, – свет перед вами в большом долгу; – еще громче – это ничего; – правда же, с вами плохо обращаются. – Будь я ослом, торжественно объявляю, я бы с утра до вечера ревел соль-ре-до в ключе соль.
Глава II
Когда белый медведь отплясал взад и вперед с полдюжины страниц, отец закрыл книгу всерьез – и с торжествующим видом снова вручил ее Триму, подав знак отнести ее на прежнее место.
– Тристрам, – сказал он, – проспрягает у меня таким же манером, взад и вперед, все глаголы, какие есть в словаре; – всякий глагол, вы видите, Йорик, обращается этим способом в положение и предположение, всякое-положение и предположение являются источником целого ряда предложений – и всякое предложение имеет свои следствия и заключения, каждое из которых, в свою очередь, выводит ум на новые пути изысканий и сомнений. – Невероятная у этого механизма, – прибавил отец, – сила разворачивать голову ребенка. – Вполне достаточная, брат Шенди, – воскликнул дядя Тоби, – чтобы разнести ее на тысячу кусков.
– Я полагаю, – сказал с улыбкой Йорик, – что именно благодаря такому методу – (пусть логики говорят что угодно, но это нельзя удовлетворительно объяснить одним лишь применением десяти предикаментов) – знаменитый Винченцо Квирино, наряду со многими другими изумительными достижениями своего детского возраста, о которых так обстоятельно поведал миру кардинал Бембо, способен был расклеить в общественных школах Рима, всего восьми лет от роду, не менее четырех тысяч пятисот шестидесяти различных тезисов по самым туманным вопросам самого туманного богословия – (а также защитить их и отстоять, посрамив и приведя к молчанию своих противников). – Ну что это, – воскликнул отец, – по сравнению с подвигами Альфонса Тостадо, который, говорят, чуть ли пена руках у своей кормилицы постиг все науки и свободные искусства, не быв обучен ни одному из них. – А что сказать нам о великом Пейрескии? – Это тот самый, – воскликнул дядя Тоби, – о котором я однажды говорил вам, брат Шенди, – тот, что прошел пешком пятьсот миль, считая от Парижа до Шевенинга и от Шевенинга до Парижа, только для того, чтобы увидеть парусную повозку Стевина. – Истинно великий был человек, – заключил дядя Тоби (подразумевая Стевина). – Да, – истинно великий, брат Тоби, – сказал отец (подразумевая Пейреския), он так быстро умножил свои мысли и приобрел такое потрясающее количество познаний, что если верить одному анекдоту о нем, который мы не можем отвергнуть, не поколебав свидетельства всех анекдотов вообще, – его отец уже в семилетнем возрасте поручил всецело его заботам воспитание своего младшего сына, мальчика пяти лет, – вместе с единоличным ведением всех его собственных дел. – А скажите, этот отец был таким же умницей, как и его сын? – спросил дядя Тоби. – Я склонен думать, что нет, – сказал Йорик. – Но что все это, – продолжал отец – (в каком-то восторженном порыве), – что все это по сравнению с поразительными вещами, исполненными в детском возрасте Гроцием, Скиоппием, Гейнзием, Полицианом, Паскалем, Иосифом Скалигером, Фердинандом Кордовским и другими. – Одни из них превзошли свои субстанциональные формы уже в девятилетнем возрасте, и даже раньше, и продолжали вести рассуждения без них, – другие покончили в семь лет со своими классиками – и писали трагедии в восемь; – Фердинанд Кордовский в девять лет был таким мудрецом, – что считался одержимым диаволом; – он представил в Венеции столько доказательств своих обширных познаний и способностей, что монахи вообразили его не более и не менее как антихристом. – Иные овладели в десять лет четырнадцатью языками, – в одиннадцать кончили курс реторики, поэзии, логики и этики, – в двенадцать выпустили в свет свои комментарии к Сервию и Марциану Капелле, – а в тринадцать получили степень докторов философии, права и богословия. – Но вы забываете великого Липсия, – сказал Йорик, – сочинившего одну вещь в самый день своего рождения[293. - Nous aurions quelque intеr?t, – говорит Байе, – de montrer qu’il n’a rien de ridicule, s’il etoit vеritable, au moins dans le sens еnigmatique que Nicius Erythraeus a tachе de lui donner. Cet auteur dit que pour comprendre comme Lipse, il a pu composer un ouvrage le premier jour de sa vie, il faut s’imaginer que ce premier jour n’est pas celui de sa naissance charnelle, mais celui au quel il a commencе d’user de la raison; il veut que c’ait еtе ? l’?ge de neuf ans; et il nous veut persuader que ce fut en cet ?ge, que Lipse fit un po?me. – Le tour est ingеnieux, etc, etc. – Л. Стерн. – Представляло бы некоторый интерес, – говорит Байе, – показать, что нет ничего смешного, если бы это было верно, по крайней мере, в загадочном смысле, который постарался ему придать Никий Эритрей[(xiv) - Никий Эритрей (он же Росси, Витторе) – итальянский эрудит, жил в первой половине XVII в.]. Этот автор говорит, что для того, чтобы понять, каким образом Липсий мог сочинить литературное произведение в первый день своей жизни, надо предположить, что этот первый день был не днем его плотского рождения, а тем днем, когда он начал пользоваться разумом; Эритрей полагает, что это произошло в возрасте девяти лет, и желает нас убедить, что именно в этом возрасте Липсий сочинил поэму. – Прием остроумный, и т. д. и т. д.]. – Ее бы надо было уничтожить, – сказал дядя Тоби, не прибавив больше ни слова.[294. - Перечисленные на этих страницах знаменитости, у которых, в противоположность лицам, названным в 42-й главе V тома, умственные дарования проявились уже в младенческом возрасте, которые, как мы бы сказали теперь, все были «вундеркиндами», заимствованы Стерном из книги упомянутого им в примечании на стр. 253 французского эрудита А. Байе «Замечательные дети». – Кардинал Бембо, итальянский гуманист, жил в начале XVI в., Альфонс, или Алонсо Тостадо, испанский эрудит, – в первой половине XV в. (о Пейрескии см. прим. к стр. 116 (#n108), о Стевине – прим. к стр. 93-94 (#n87)), Гуго Гроций, голландский юрист и дипломат, – в первой половине XVII в. (о Скиоппии см. прим. к стр. 65 (#n44)), Гейнзий Даниэль, голландский гуманист, историк и филолог, – в первой половине XVII в. (о Полициане см. прим. к стр. 331 (#n276)), Паскаль Блез, французский математик, физик и философ, – в середине XVII в., Иосиф Скалигер, итальянский филолог, живший в Голландии, – во второй половине XVI в., Фердинанд Кордовский, испанский эрудит, – во второй половине XV в., Липсий (Липсе Юст), фламандский филолог, – во второй половине XVI в.]
Глава III
Когда припарка была готова, в душе Сузанны некстати поднялось сомнение, прилично ли ей держать свечу в то время, как Слоп будет ставить эту припарку; Слоп не расположен был лечить Сузаннину щепетильность успокоительными средствами, – вследствие чего между ними произошла ссора.
– О-го-го, – сказал Слоп, бесцеремонно разглядывая лицо Сузанны, когда она отказала ему в этой услуге, – да я, никак, вас знаю, мадам. – Вы меня знаете, сэр? – брезгливо воскликнула Сузанна, вскинув голову – жест, которым она явно метила не в профессию доктора, а в него самого. – Вы меня знаете? – повторила свое восклицание Сузанна. – Доктор Слоп в ту же минуту схватил себя за нос большим и указательным пальцами; – Сузанна едва в силах была сдержать свое негодование. – Неправда, – сказала она. – Полно, полно, госпожа скромница, – сказал Слоп, чрезвычайно довольный успехом своего последнего выпада, – если вы не желаете держать свечу с открытыми глазами, – так можете держать ее зажмурившись. – Это одна из ваших папистских штучек[295. - Одна из ваших папистских штучек. – Непереводимая игра слов: shift значит «уловка, хитрость», а также «женская рубашка»,], – воскликнула Сузанна. – Лучше хоть такая рубашка, – сказал, подмигнув, Слоп, – чем совсем без рубашки, красавица. – Я вас презираю, – сказала Сузанна, спуская рукав своей рубашки ниже локтя.
Едва ли можно представить, чтобы два человека помогали друг другу в хирургической операции с более желчной любезностью.
Слоп схватил припарку, – Сузанна схватила свечу. – Немножко ближе сюда, – сказал Слоп. Сузанна, смотря в одну сторону и светя в другую, в один миг подожгла Слопов парик; взлохмаченный, да еще и засаленный, он сгорел еще раньше, чем как следует воспламенился. – Бесстыжая шлюха, – воскликнул Слоп, – (ибо что такое гнев, как не дикий зверь) – бесстыжая шлюха, – вскричал Слоп, выпрямившись с припаркой в руке. – От меня ни у кого еще нос не провалился, – сказала Сузанна, – вы не имеете права так говорить. – Не имею права, – воскликнул Слоп, швырнув ей в лицо припарку. – Да, не имеете, – воскликнула Сузанна, отплатив за комплимент тем, что оставалось в тазу.
Глава IV