Сигнал Тишины

Кто-то её протащил. Кто-то очень хотел, чтобы здесь пахло домом.

За столом сидели четверо, и все четверо обернулись, когда она вошла.

— Итак, все в сборе, — сказал Кай от двери. Он вошёл следом, не сел, а встал у изголовья стола, положив руку на спинку кресла: привычка человека, который много лет начинает совещания стоя. — Познакомимся.

Первой заговорила рыжая.

— Лия Стоун, инженер-биолог, замкнутые экосистемы. — Она говорила быстро и чуть громче, чем нужно, и от этого вся казалась на полградуса теплее остальных. Веснушки, короткая коса, свитер с закатанными рукавами; на запястье — браслет с тремя разноцветными бусинами, из тех, что делают дети. — Если что-то зацветёт или завянет — это ко мне. Но я предпочитаю, чтобы цвело.

— А если сойдёт с ума? — спросил Ким.

Он сидел ближе к окну, с чашкой в обеих руках, и выглядел так же, как на «Селене», только без необходимости нравиться двенадцати людям в сутки. Усталость осталась; должность — исчезла.

— Тогда я его пересажу, — сказала Лия. — У меня было два случая. Один закончился хорошо.

— Или сошли — но контролируемо, — сказал Ким.

Смеялись все, кроме двух человек: Дмитрия и Астры. Астра — потому что ещё считала присутствующих; Дмитрий — потому что не поднимал глаз от блокнота.

Роза Мартинес сидела слева от кофемашины и держала чашку так, как держат инструмент: уверенно и без церемоний. Короткая стрижка, широкие плечи, на пальце правой руки — старая мозоль от ключа, которую не стирает никакой крем.

— Роза. Двигатели, жизнеобеспечение, всё, что гудит, — сказала она. — И если не зацветёт, я заставлю их петь ту, что нужно. У меня с ними взаимопонимание.

— С кем — с ними? — спросила Лия.

— С агрегатами, детка. С людьми у меня хуже.

Снова засмеялись. Роза не улыбнулась, но в глазах у неё что-то шевельнулось, и Астра отметила: не грубая, а экономная. Такими бывают люди, у которых дома кто-то ждёт.

Человек с блокнотом поднял голову, только когда Кай произнёс его имя.

— Дмитрий Волков. Навигация. Гиперпространственные переходы.

Три фразы. Голос низкий, ровный, с той небольшой запинкой на середине, которая бывает у людей, привыкших говорить меньше, чем думают. Тёмные волосы, тяжёлые веки, руки, лежащие на столе неподвижно, как у человека, который держит себя в руках по расписанию. Блокнот он не закрыл, а перевернул обложкой вверх — движение быстрое, отработанное, из тех, что выдают привычку, а не случайность.

Астра села на свободное место у окна.

— Доктор Астра Новак, — сказал Кай. — Ксенолингвист. Она будет пытаться понять, что говорит нам сигнал.

— Или что он поёт, — сказала Астра.

Лия обернулась так резко, что бусины на браслете звякнули.

— Поёт?

— Это профессиональное. — Астра поставила сумку под стол. — У меня пост на третьей палубе, рядом с приёмным трактом. Я провела там четыре часа до ужина. Корабельные антенны дают втрое чистее, чем решётка на «Селене»: у вас нет ни лунного экрана, ни собственного шума станции. Сигнал слышно лучше. И в нём слышно больше.

— Больше чего? — спросила Роза.

— Нижнего слоя.

— Поясните для механиков.

— Есть основная несущая. Сорок семь секунд, одиннадцать знаков точности, всё, что вам уже показали на брифинге. Под ней — модуляция. На четыре порядка слабее. Её видно только при сложении тысяч периодов, и на «Селене» я собирала её три недели. Здесь она собирается за сутки.

— И что в ней? — спросил Ким.

— Не знаю. Она не повторяется. Она меняется. Медленно, неровно, и у изменений есть структура, но структура не периодическая. Так меняется не код, а состояние. — Астра помолчала. — Ритм не обязан быть сообщением. Сердце тоже не сообщает ничего. Но по тому, как оно бьётся, вы понимаете, человеку страшно, или он спит, или он влюблён. Я всю жизнь этим занимаюсь: читаю то, что не говорит словами.

— И что он сейчас? — спросила Лия тихо. — Страшно?

— Он учится.

В кают-компании стало слышно, как работает кофемашина: кто-то поставил цикл, и теперь все слушали жернова, чтобы не смотреть друг на друга.

— Учится чему?

Астра обернулась на голос. Это был Дмитрий. Он смотрел на неё прямо, впервые за вечер, и в этом взгляде не было ни вежливости, ни скепсиса — только работа: человек взял вопрос и не отпускал.

— Нам, — сказала Астра. — Или… для нас. Я пока не решила, какой предлог вернее.

Дмитрий кивнул — коротко, один раз, — и снова опустил глаза в блокнот. Но теперь он не писал. Он держал карандаш неподвижно и смотрел в страницу, как смотрят в окно.

Роза откашлялась.

— Я скажу как механик, раз уж зашёл разговор. У любой модуляции есть физика. Антенна дышит от тепла, приёмный тракт плавает, межзвёздная среда мерцает — у вас на выходе будет плавающий мусор, и он будет выглядеть осмысленно, потому что мозг не умеет смотреть на мусор и не складывать его в узоры. Я не говорю, что вы не правы. Я говорю: сначала исключите аппаратуру.

— Я три недели исключала аппаратуру, — сказала Астра.

— Три недели на одной решётке. — Роза подняла бровь. — На семи независимых трактах это делается за трое суток. Дайте мне доступ к вашим сборкам, я поставлю контрольные каналы. Если ваш нижний слой переживёт мою проверку — я первая скажу, что он живой.

Астра посмотрела на неё и поняла, что за вечер впервые услышала не возражение, а помощь.

— Спасибо.

— Не за что. — Роза отхлебнула. — Мне самой интересно. Я двадцать два года чиню то, что люди построили. Хочется один раз увидеть то, что построили не люди.

Кай поднял руку — движение небольшое, но стол замолчал сразу.

— Завтра в ноль шесть сорок мы отходим от «Гелиоса», — сказал он. — Переход в гиперпространство на третьи сутки. До перехода все системы проверяются дважды, все отчёты сдаются в срок, все вопросы задаются сейчас, а не на второй день полёта. — Он обвёл стол взглядом. — И одно правило. Оно у меня одно, и я его не меняю: если с вами происходит что-то, чего вы не понимаете, — вы приходите и говорите. Мне, Киму, кому угодно из присутствующих. Не держите в себе. В дальнем полёте это единственная вещь, которая реально убивает экипажи. Не авария. Молчание.

Никто не ответил. Лия посмотрела на Дмитрия и отвела глаза так быстро, что Астра это заметила.

— Будьте готовы, — сказал Кай и вышел.

За ним, с минутной паузой, поднялся Дмитрий. Роза допила кофе одним глотком, как лекарство, и ушла в машинное. Ким задержался у двери и, проходя мимо Астры, сказал вполголоса:

— Ты в порядке?

— Я в порядке.

— Ты бледная.

— Я не спала двое суток, Сэм. — Она позволила себе короткую улыбку. — Ты сам это засёк по журналу доступа.

Ким хмыкнул и ушёл.

Лия осталась.

— Ты не против, если я посижу? — спросила она. — У меня оранжерея через два часа по циклу, раньше смысла нет. И я тут всех знаю, а с тобой — нет. А мне неудобно, когда я кого-то не знаю.

— Садись.

Лия села, подтянула колени к груди прямо в кресле и обхватила их руками — поза человека, которому физически удобнее в тесноте.

— Ты правда думаешь, что он живой?

— Я думаю, что он ведёт себя как живой.

— А это не одно и то же?

— Нет, — сказала Астра. — Первое — это наблюдение. Второе — это вывод. Я пока на первом.

Лия посмотрела на неё долгим, неожиданно серьёзным взглядом — и вдруг рассмеялась, громко, так, что эхо ушло в пустой коридор.

— Мне это ужасно нравится. Дима говорит так же. Только он не объясняет.

— Дима?

— Дмитрий. — Лия пожала плечами и отвернулась к окну. — Мы полгода вместе на курсах. Он пишет стихи.

— Откуда ты знаешь?

— У него на полях не формулы, — сказала Лия. — Я один раз увидела. Он потом три дня со мной не разговаривал.

Она встала, поправила свитер и уже у двери обернулась.

— Если не спится — приходи в оранжерею. Там плюс двадцать четыре, влажность шестьдесят и пахнет землёй. На корабле это лучшее место, чтобы перестать думать о космосе.

Дверь закрылась.

Астра осталась одна за столом на семерых. Кофемашина доделала цикл и щёлкнула. За окном висел «Гелиос» — фермы, модули, мигающие огни стыковочных, и в трёхстах метрах от него, на тросах, медленно поворачивался контейнер, забытый краном.

Она подумала, что за один вечер узнала про этих четверых больше, чем про одиннадцать коллег за три года на Луне, и что это плохой признак: так бывает, когда люди собираются не на работу, а на что-то, после чего придётся заново знакомиться с собой.

2. Ночь перед отлётом

Спать она легла в двадцать три сорок и пролежала до двух часов четырнадцати минут, глядя в потолок.

Каюта была больше лунной — четыре на три, с настоящим иллюминатором, — и лучше: кровать с нормальным матрасом, стол, встроенный шкаф, полка, которую ей разрешили прикрутить. Одиннадцать книг стояли на ней в том же порядке, в каком она их собирала; блокнот матери лежал сверху, потому что для него она так и не нашла места. Фотография Атакамы была вставлена в рамку из мягкого полимера и приклеена к переборке над столом: на корабле не разрешали сверлить стены.

Сорок семь секунд проходили и в темноте. Она считала их не специально — просто тело запомнило ритм и теперь воспроизводило его само, как воспроизводят мелодию, услышанную утром.

В два часа четырнадцать минут она встала, накинула куртку и вышла в коридор.

Корабль спал. Ночной режим гасил верхний свет и оставлял только нижнюю полосу — тёплую, янтарную, на уровне щиколотки; по проекту она предназначалась для аварийной эвакуации, но все пользовались ею, чтобы ходить ночью и не включать лампы. Где-то в глубине корпуса работал климат: ровно, на одной ноте, с тем едва различимым свистом, который на второй неделе перестаёшь замечать, а на первой он не даёт спать.

Астра дошла до поворота и увидела в конце коридора, у смотрового окна, стоящего человека.

Кай тоже не спал.

Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел наружу, и от янтарной полосы снизу его лицо было наполовину в тени. Астра хотела уйти — и не ушла, потому что поняла: он слышал её шаги ещё до поворота и не обернулся сознательно.

— Не спится? — спросила она.

— Всегда так перед стартом. — Он сделал паузу. — Как будто должно случиться что-то важное. Даже когда знаешь, что не случится.

— А вы знаете, что не случится?

— Знаю расписание, — сказал Кай. — Расписание — это единственное, что я знаю наверняка.

Астра подошла и встала у окна в шаге от него. Снаружи был «Гелиос»: огоньки, фермы, медленно ползущий по рельсу грузовой контейнер, и за всем этим — звёзды, немигающие, потому что между ними и стеклом не было воздуха.

— Четырнадцать лет, — сказала она. — Вы столько командуете. И всё равно не спите перед стартом?

— Именно поэтому и не сплю. — Кай не повернул головы. — Первый раз я боялся, что не справлюсь. Второй — что справлюсь и это окажется легко. Сейчас я боюсь другого: что всё, что ты знал, остаётся позади, а вернёшься ли ты — неизвестно. И это правильный страх. Плохо, когда его нет.

— Но вы всё равно летите.

— Потому что оставаться на месте ещё страшнее.

Он сказал это ровно, как говорят о погоде, и Астра поняла, что фраза у него старая: он её носит с собой много лет и давно не слышит, как она звучит со стороны.

Несколько минут они молчали. Корабль дышал климатом. Вдалеке щёлкнул замок — где-то в машинном Роза проверяла контур, несмотря на то что смена началась через четыре часа.

— Кай.

— Да.

— Можно спросить не по протоколу?

Он наконец повернул голову.

— Смотря что вы называете протоколом.

— Мне прислали список экипажа. Семь строк. Шесть имён и одна пометка: «Реннард М., статус не определён, доступ закрыт». — Она держала голос ровно; за тридцать лет она научилась задавать вопросы так, чтобы собеседнику было легче ответить, чем соврать. — Я не собираюсь это читать. Но я лечу с вами восемнадцать месяцев, и мне нужно знать, что у вас на борту есть то, ради чего вы сюда пришли лично.

Кай смотрел на неё. В янтарном свете было видно, что морщин у внешних углов глаз у него больше, чем должно быть в сорок пять.

— Мира, — сказал он.

— Ваша жена.

— Была. — Он произнёс это слово с той маленькой задержкой, которая выдаёт человека, выбравшего его специально. — Почти четыре года назад. Экспедиция к Транснептуновым, судно «Орта», четыре человека на борту. Через восемь месяцев «Орту» нашли. Дрейфовала в пятнадцати тысячах километров от расчётной точки. Двигатель исправен. Реактор на тридцати процентах. Системы жизнеобеспечения работали так, что на борту можно было жить ещё полгода. Запасы воды — почти не тронуты.

Он помолчал.

— Скафандров на месте было четыре. Люк шлюза — закрыт изнутри. Журнал обрывается на записи о штатной проверке контура. И нет тел. Ни одного. Никого из четверых.

— Вы были там?

— Я был там через одиннадцать дней. — Кай снова отвернулся к окну. — Мне разрешили. Это было неправильно по всем инструкциям, и я до сих пор не знаю, правильно ли это было по сути. Я ходил по своему кораблю и искал свою жену, и понимал, что ищу не тело. Я искал признак. Что-то, что объяснило бы мне, чего я не понимаю.

— Нашли?

— Нашёл одну вещь. — Он говорил очень тихо. — На камбузе стояли три чашки. Все три — вымытые и перевёрнутые вверх дном. Люди, которые собираются умереть, не моют посуду. Люди, которые собираются уйти и вернуться, — тоже. — Кай провёл ладонью по стеклу, будто стирал с него пыль. — Посуду моют те, кто собирается жить дальше. А переворачивала чашки вверх дном только Мира. У неё была привычка: она говорила, что посуда должна сохнуть дном кверху, иначе в неё садится пыль. Я так делаю сам. Двадцать лет.

Астра стояла и чувствовала, как у неё холодеют руки.

— Вы думаете, сигнал связан с ней?

— Я думаю, что сигнал связан со всеми нами, — сказал Кай. — С теми, кто потерял. С теми, кто ищет. С теми, кто готов слушать. Это не ответ, я знаю. Но я за месяц до экспедиции получил личное сообщение. Не по каналу ОАК. Не через сеть. На свой закрытый коммуникатор, который не подключён ни к чему и физически лежит в сейфе.

Астра вздрогнула — не от смысла, а от того, как он это сказал: спокойно, буднично, как отчёт о неисправности.

— Что в сообщении было?

— Одиннадцать секунд записи. Шум. И три слова. — Он посмотрел на неё. — «Я не одна. Здесь…» Дальше не разобрать. Я носил эту запись к семи специалистам. Четверо сказали, что это розыгрыш. Двое — что повреждённый файл. Один сказал, что это не похоже ни на один известный мне способ подделки, и попросил больше ему такое не присылать.

— Ким знает?

— Ким знает всё, — сказал Кай. — Поэтому он на борту. И поэтому он вас отговаривал.

Астра вспомнила чашку контрабандного кофе на пульте «Селены» и то, как Ким стоял на пороге купола и рассказывал про дочь, которая прикладывала ухо к стене.

— Он хороший врач, — сказала она.

— Он единственный человек, который может сказать мне, что я сошёл с ума, и я ему поверю. — Кай усмехнулся, коротко и без веселья. — Пока он этого не сказал. Я жду.

Он повернулся к ней всем корпусом — впервые за разговор.

— Ваша мать. Она ведь тоже исчезла.

Астра не ответила сразу.

— Откуда вы…

— Я читал ваш личный файл. — Он произнёс это без извинений, но и без вызова: констатация, за которую он готов отвечать. — Простите. Но я должен знать, с кем лечу. Я знаю про «Вегу-1». Знаю про одиннадцать секунд. Знаю, что вы двенадцать лет запрашивали архивы экспедиции и вам двенадцать лет отказывали, и что последние четыре года вы платили за доступ к данным «Дальнего Слуха» из собственных денег, потому что служебного вам не давали. — Пауза. — Я знаю, что вы летите не изучать сигнал.

Астра почувствовала, как у неё начинает гореть лицо, и разозлилась на себя за это.

— И что я, по-вашему, делаю?

— Ищете, — сказал Кай. — Как и я. Разница только в том, что я старше и у меня было больше времени привыкнуть.

Она смотрела в окно, где «Гелиос» мигал стыковочными огнями, и собирала себя обратно.

— Да, — сказала она наконец. — Она исчезла. Двенадцать лет назад. Ей было сорок четыре, и она была лучшим специалистом по приёмным трактам из всех, кого я знала, и я не думаю, что она погибла. Я думаю, что она нашла что-то. И что это что-то оказалось больше, чем она рассчитывала, и она не смогла вернуться. — Астра сглотнула. — Я не верю в гибель. Я не имею права в неё верить, потому что тогда всё, что я делала двенадцать лет, было просто долгой формой горя.

Кай молчал долго.

— Тогда давайте найдём это вместе, — сказал он.

И ушёл по коридору — тихо, так, что янтарная полоса на полу ни разу не скрипнула под его ботинками.

Астра осталась у окна. Она досчитала до сорока семи, потом ещё до сорока семи, потом пошла к себе и, не включая свет, села за стол и открыла чистый файл.

Написала: «Кай Реннард. Не врёт. Умалчивает системно и осознанно; считает, что имеет право. Не доверяет, но берёт на борт — значит, нуждается сильнее, чем хочет показать. Жена: „Орта“, четыре вымытые чашки. Личное сообщение за месяц до старта, 11 секунд, „Я не одна“ — та же длительность, что последняя передача „Веги-1“».

Она остановилась и перечитала последнюю строку дважды.

Одиннадцать секунд. И там, и там.

Астра дописала: «Совпадение?» — и, подумав, добавила ниже, одним словом: «Нет».

Потом закрыла файл, легла и уснула через минуту — так засыпают люди, у которых наконец появилось направление.

3. Отлёт

Ноль шесть сорок.

Мостик «Эхо» был теснее, чем казалось со стороны: шесть кресел в два ряда, пульты по периметру, панорамное окно в носовой части и над ним — широкая полоса вспомогательных экранов, сейчас почти пустая. Пахло кофе и тёплым пластиком; Роза пришла с собственной чашкой, поставила её в держатель у пульта и закрепила так тщательно, как закрепляют только то, что действительно дорого.

— Всем занять места, — сказал Кай. — Старт через пять минут.

Он сел в командирское кресло — крайнее правое, — положил ладони на подлокотники и на несколько секунд замер, глядя прямо перед собой. Астра сидела во втором ряду, слева; её пост был здесь же, на мостике, в выносной консоли приёмного тракта. Ким — за её спиной, у медицинского пульта. Лия — рядом с Кимом, с планшетом на коленях. Дмитрий — в первом ряду, у навигации. Роза — у двигателей.

— Доклад, — сказал Кай.

— Двигатели в норме, — ответила Роза. — Кольцо Алькубьерре заряжено на шестьдесят два процента, подогрев контура завершён, щиты стабильны. Топливо по смете, резерв двенадцать процентов сверх. Говорю сразу: если нам придётся тормозить в аварийном режиме, резерва хватит на один раз. Не на два.

— Принято. Дмитрий.

— Курс проложен, — сказал Дмитрий. — Три коррекции на маршруте, первая через девятнадцать часов. Точка выхода из гиперпространства рассчитана с запасом в четыре тысячи километров. Готов к старту.

— Лия.

— Оранжерея стабильна. Полив по циклу, свет по циклу, все контуры замкнуты. — Лия замялась на полсекунды — Астра услышала эту паузу. — Растения… они пульсируют быстрее.

Кай обернулся.

— Быстрее — это как?

— Вчера было сорок семь секунд. Сейчас сорок одна и три. Я перепроверила три раза и подняла архив с «Гелиоса» за неделю. Там сорок семь ровно. — Лия говорила быстро, с той интонацией, которой оправдываются, когда боятся, что их примут за дураков. — Я не знаю, как это связано. Может, освещение, может, вибрация при погрузке. Я просто докладываю.

— Вы правильно докладываете, — сказал Кай. — Продолжайте считать. Астра.

Она уже смотрела на экран.

— Сигнал усилился. В восемь десятых раза относительно замера на «Селене» двенадцатидневной давности — но это из-за антенн, я поправку сняла. По сути: амплитуда субмодуляции выросла втрое. — Она быстро прокрутила график. — И период… период ушёл с сорок семи на сорок одну и три. Точно как у Лии.

В каюте-компании было бы тихо; на мостике тишина получилась другой — рабочей, с гулом вентиляции.

— Совпало до десятой, — сказала Роза медленно. — Две независимые системы измерения. Ну, допустим. А теперь скажите мне, кто из вас объяснит, с какой стати радиоволна меняет период синхронно с цветком в горшке.

— Я объясню, — сказала Астра. — После того как соберу данные.

— Хорошо. — Роза кивнула. — Мне достаточно, что ты не скажешь «просто так».

— Отлёт, — сказал Кай.

Толчок был мягче, чем она ждала: не удар, а длинное, ровное усилие, будто кто-то большой и аккуратный оттолкнул корабль открытой ладонью. За окном «Гелиос» поехал вбок, потом вниз, потом стал схемой из ферм и модулей, потом — светящейся точкой, и ещё через две минуты точкой, которую нужно было искать глазами.

Астра смотрела в окно и понимала, что не может вспомнить ни одного случая, когда этот момент был бы ей неприятен.

— Красиво, правда? — сказал Кай. Он не обернулся; он смотрел туда же.

— Да. Я всегда любила этот момент. Когда покидаешь порт и впереди только неизвестность.

— А я всегда его боялся, — сказал Кай.

— Знаю. Вы говорили ночью.

— И всё равно летаю.

— Знаю, — сказала Астра. — И это тоже.

Он усмехнулся — коротко, впервые за все дни по-настоящему, — и повернулся к пульту.

— Роза, курс на выход из зоны станции. Дмитрий, переход по готовности, не раньше двенадцати часов: людям нужно привыкнуть к кораблю. Ким, обход через час. Лия, считайте свой период и пишите в журнал каждые тридцать минут. Астра — ваш пост.

— Есть мой пост, — сказала Астра.

Земля в тот день так и не появилась: они уходили от неё в противофазе, и вместо планеты за кормой висела Луна — плоский серый диск, на котором она, если очень постараться, могла бы найти Море Восточное и купол на внешнем валу, где три года стояло её кресло.

Она не стала стараться.

Вместо этого Астра включила приёмный тракт на полную и впервые в жизни услышала сигнал так, как его было слышно здесь.

На «Селене» он приходил сквозь три слоя фильтров и лунный реголит; на «Эхо» он приходил почти напрямую — сто восемьдесят астрономических единиц пути и один кусок металла между источником и её ухом. Пик был чистый, как удар колокола. А под ним, в четырёх порядках ниже, шла та самая кривая — медленная, неровная, живая, и теперь она не требовала трёх недель сложения: она лежала на экране готовой линией, и Астра видела, как линия поднимается и опускается, будто кто-то дышит.

Она надела медицинский датчик на запястье и вывела свой пульс на соседний график.

Шестьдесят девять. Кривая шла рядом.

Она задержала дыхание на двадцать секунд — кривая дрогнула и пошла выше. Сделала четыре глубоких вдоха, успокоилась — кривая опустилась.

Астра сидела неподвижно и смотрела на два графика, и у неё было то чувство, которое бывает у людей, нашедших не то, что искали, а больше.

Она открыла журнал наблюдений, написала дату, номер периода и первую строку:

«Сигнал реагирует на физиологию наблюдателя в реальном времени. Задержка отклика — менее секунды. Это означает, что реагирование происходит не на источник излучения в 180 а. е., а на что-то, что находится ближе. Либо: расстояние в данном случае не является параметром».

Она посмотрела на последнюю фразу, подумала и оставила её как есть.

Потом досчитала до сорока одной и трёх — новый период, который она уже ощущала грудью, — и сделала то, что делала каждое утро двенадцать лет.

Сказала тихо, чтобы слышала только она и микрофоны приёмного тракта:

— Я здесь. Я слушаю.

Корабль шёл прочь от Луны, и за кормой оставались обсерватория, одиннадцать лет работы и одна фотография в рамке из мягкого полимера, а впереди было восемнадцать месяцев, шесть человек, оранжерея, в которой растения дышали в такт радиоволне, и сто восемьдесят астрономических единиц тишины, которая умела отвечать.

Глава 3. Первый шаг

Первые сутки в гиперпространстве. Борт «Эхо».

1. Вход

— Роза.

— Здесь. — Она не подняла головы от пульта. — Контрольные каналы я замкнула вчера в двадцать три десять. Шесть независимых трактов, три собственных генератора, два из них — на физической развязке, чтобы их нельзя было поймать наводкой. Ваша субмодуляция прошла все шесть. — Роза отложила стилус и посмотрела на Астру. — Я исключила аппаратуру. Дальше без меня: я механик, а не философ.

— Спасибо, — сказала Астра.

— Не благодари. — Роза снова взяла стилус. — Мне теперь с этим лететь восемнадцать месяцев.

Кай обвёл мостик взглядом.

— Доклад о готовности к переходу.

— Двигатели в норме, кольцо заряжено на девяносто четыре, — сказала Роза. — Теплоотвод в режиме ожидания, щиты стабильны. Предупреждаю заранее: в пузыре у нас не будет ни одного штатного способа остановиться. Мы либо идём до точки выхода, либо идём до точки, где кончится топливо. Промежуточных вариантов физически нет.