Сигнал Тишины

— Есть, — сказал Дмитрий, не поднимая глаз. — Аварийный сброс кольца. Мы вываливаемся в обычное пространство там, где оказались.

— С перегрузкой в одиннадцать единиц и без гарантии, что корпус это переживёт, — сказала Роза. — Я это называю «не вариант».

— Я называю это вариантом, — ответил Дмитрий. — Просто дорогим.

Кай поднял руку, и спор закрылся, как дверь.

— Переход через одиннадцать минут. Всем занять места, ремни застегнуть. Дмитрий — твой протокол. И одно предупреждение, которое я обязан сделать по инструкции и которое инструкция формулирует так плохо, что я скажу своими словами. — Он помолчал. — В пузыре бывают ощущения. Разные. У каждого свои. Тридцать процентов экипажей на дальних переходах сообщают о звуках, запахах, образах и чувстве присутствия. Это не авария и не болезнь. Это мозг, у которого отняли привычное пространство и который достраивает его из того, что имеет. Если увидите что-то — не молчите. Скажите вслух. Киму, мне, соседу. Сказанное вслух перестаёт быть вашим личным и становится общим, а общее переносится легче.

— Значит, галлюцинации разрешены, — сказала Роза.

— Значит, о них надо докладывать, — сказал Кай. — Это разные вещи.

Астра закрепила ремень и посмотрела на экран приёмного тракта. Тридцать восемь и шесть. За последние восемнадцать часов период ушёл ещё на две с половиной секунды и продолжал падать — медленно, ровно, без скачков, как снижается пульс у человека, который засыпает.

Она написала в журнале одну строку: «Период уменьшается. Динамика монотонная. Гипотеза: приближение».

— Вход через три минуты, — сказал Дмитрий.

— Принято. Роза?

— Кольцо в рабочем режиме. Экзотика стабильна, отрицательная плотность в норме, удержание поля — девяносто девять и семь. — Она говорила быстро, перечисляя, и Астра впервые услышала в её голосе то, чего не было в кают-компании: удовольствие. Роза любила свою машину, и машина это знала. — Пузырь сформирую за сорок секунд. Внутри будет тихо. Не пугайтесь: это не тишина, это отсутствие сопротивления.

— Дмитрий?

— Курс введён. Ошибка ноль целых три десятых. — Он поднял голову. — Капитан. Я прошу разрешения вести переход вручную.

Кай посмотрел на него.

— Автопилот делает это лучше.

— Автопилот делает это одинаково, — сказал Дмитрий. — Мне нужно чувствовать.

Три секунды Кай молчал — и Астра поняла, что он решает не про переход, а про человека.

— Ведите, — сказал он. — Роза, страхуй.

— Страхую.

— Вход через три… два… один…

Астра ожидала удара.

Удара не было. Не было ни вибрации, ни звука, ни толчка — ничего из того, что тело заранее напрягается перенести. Вместо этого за окном звёзды поехали.

Не вытянулись в линии, как показывают в старых фильмах, а именно поехали: сначала медленно, будто кто-то сдвинул стекло, потом быстрее, и одновременно с этим они начали менять цвет — смещаться к синему впереди и уходить в красный позади, и через две секунды вся картинка сложилась в длинные ровные полосы, а полосы — в потоки.

Потоки были синие, фиолетовые и золотые. Они шли мимо корабля, не касаясь его, переплетались и расходились, складывались в узлы и снова распускались; некоторые были тонкие, как волос, некоторые — шириной с ладонь, и все они двигались с разной скоростью, и от этого казалось, что «Эхо» стоит в медленной реке света, которая течёт сразу во всех направлениях.

У Астры заложило уши.

Не больно — так, как закладывает на спуске, когда не успеваешь сглотнуть. Она сглотнула, и не прошло. Тогда она посмотрела на свои руки, лежавшие на подлокотниках, и увидела, что они на месте, и это почему-то помогло. Дальше началось то, о чём предупреждал Кай: ощущение, что корабль движется, при полном отсутствии движения. Вестибулярный аппарат твердил, что они падают. Глаза утверждали, что они стоят в реке света. Мозг выбирал между двумя показаниями и не выбирал ни одного, и от этого в желудке сделалось пусто, а в затылке поселился тонкий высокий звук, которого на самом деле не было.

Она вспомнила, что в инструкции это называлось «сенсорный конфликт переходного периода» и что у трети экипажей он проходит за первые сутки.

Потом потоки за окном замедлились, и стало легче.

Корабль мягко содрогнулся — один раз, как содрогается лодка, когда её отпускают.

— Пузырь сформирован, — сказала Роза. Голос у неё стал на полтона выше. — Граница стабильна, толщина сорок два метра. Внутри — плоское пространство, мы в свободном падении, перегрузок нет. Теплоотвод… — она запнулась на долю секунды, — теплоотвод в норме. Все системы работают штатно. Переход завершён.

— Время до выхода? — спросил Кай.

Дмитрий не ответил.

Астра сидела во втором ряду, слева, и видела его профиль: он не шевелился, руки лежали на пульте в том положении, в каком были при входе, и только правая ладонь медленно сжалась в кулак. Лицо у него было белое — не бледное, а именно белое, как бывает, когда кровь уходит из кожи разом.

— Дмитрий, — сказал Кай.

— Я вижу её.

Астра почувствовала, как у неё по спине прошёл холод, — не от страха, а от того, насколько это было не похоже на Дмитрия: за два дня она не слышала от него ни одной лишней фразы.

— Кого? — спросил Кай ровно.

— Сестру. Катю. — Дмитрий говорил в той же интонации, в какой докладывал курс: буднично, точно. — Она стоит там. В свете. Слева по носу, примерно под тридцать градусов. Она в том же свитере.

— Дмитрий, это гиперпространство, — сказал Кай. — Оно вызывает образы. Ты сам это знал, ты подписывал протокол.

— Я подписывал протокол, — согласился Дмитрий. — Это не образ.

Ким уже перегнулся через пульт медицинского поста:

— Пульс?

— Сто двенадцать, — сказала Роза, глядя в свой монитор. — Дыхание двадцать четыре. Давление падает. Ким, ему плохо.

— Мне не плохо, — сказал Дмитрий. — Она говорит со мной.

Лия подалась вперёд. Она не была пристёгнута до конца — Астра заметила это краем глаза и отметила про себя, — и теперь держалась за спинку кресла обеими руками.

— Что она говорит?

Дмитрий молчал. Губы у него двигались, будто он повторял за кем-то и не успевал.

— Слушай ритм, — сказал он наконец. — Он приведёт тебя домой.

На мостике было слышно, как работает климат.

— Записывается? — спросил Кай.

— Всё записывается, — ответила Роза. — С момента входа. Я не выключала.

— Не выключай. — Кай посмотрел на Дмитрия и сказал тем же ровным голосом, каким отдал команду про запись: — Дмитрий. Она ещё там?

— Да.

— Она что-нибудь ещё говорит?

— Нет. Она смотрит.

— Тогда смотри на пульт, — сказал Кай. — Курс ведёшь ты. У тебя на руках шесть человек и корабль стоимостью в четыре годовых бюджета ОАК. Посмотришь на неё, когда сдашь вахту.

Дмитрий моргнул — один раз, медленно, — и повернул голову к пульту. Кулак у него разжался.

— Курс в норме, — сказал он. — Ошибка ноль целых три десятых.

— Хорошо, — сказал Кай.

Астра смотрела на экран. Тридцать восемь и шесть. Период не изменился ни на десятую за весь разговор — и она вдруг поняла, что ждала изменения, ждала, что в момент, когда Дмитрий заговорит с сестрой, кривая дёрнется.

Кривая не дёрнулась.

Она дописала в журнале: «Образ у Д. В. возник на 41-й секунде после входа. Период сигнала в этот момент не изменился. Вывод: сигнал не порождает образ напрямую. Он делает что-то другое».

Она не знала, что именно, и впервые за двенадцать лет её это не раздражило.

2. Признание

Каюта Дмитрия была самой маленькой на корабле и единственной, где хозяин ничего не переделал под себя: штатная койка, штатный стол, штатная полка. Личного было три предмета. Фотография в рамке — приклеена к переборке над столом, так же, как у Астры, сверлить стены не разрешали. Блокнот — лежал обложкой вниз. И стакан с карандашами, в котором карандашей было ровно два, оба заточены одинаково.

Лия постучала в половине второго по корабельному.

— Открыто, — сказал Дмитрий.

Она вошла с двумя чашками и поставила одну на стол, не спрашивая.

— Чай. Не синтезаторный, я свой взяла. У меня на Марсе была привычка: если человек не спит в два часа ночи, ему надо что-то тёплое в руки. Работает в девяноста случаях из ста.

— А в десятом?

— В десятом надо просто посидеть рядом. — Лия села на край койки, подтянула колени и обхватила их руками — та же поза, что в кают-компании. — Ты в порядке?

Дмитрий посмотрел на чашку, потом на неё.

— Не знаю.

— Это честный ответ, — сказала Лия. — Мне подходит.

— Я не видел её шесть лет, — сказал Дмитрий. — С тех пор, как она…

— Я знаю. Ты рассказывал. На курсах, на втором месяце. Один раз и коротко.

— Я рассказывал коротко, потому что длинно не получалось.

Он встал, дошёл до полки и обратно — три шага, каюта не позволяла больше.

— «Гармония», — сказал он. — Орбитальная станция, пояс, сектор четыре. Мы летали туда вдвоём на каникулы, потому что у отца был допуск и ему было лень нас развлекать по отдельности. Декомпрессия в модуле С. Микрометеороид, двадцать два миллиметра, прошёл навылет через два отсека. Аварийная переборка закрывается за восемь секунд, у неё пневмопривод и ручная фиксация. — Он говорил ровно, как читают чужой отчёт. — Я был в тамбуре. Она в модуле. Я успел схватить её за запястье. У меня в руке остался рукав.

Лия молчала.

— Переборку закрыл я, — сказал Дмитрий. — Я держал её семь секунд и понял, что если не отпущу, мы закроемся вдвоём, а модуль был уже мёртвый. Я отпустил на восьмой. Мне двадцать девять было. Я до сих пор помню, что подумал в тот момент: «сейчас будет громко». Вот и всё. Это вся история.

— Ты её не убивал, — сказала Лия.

— Я её отпустил.

— Ты её не убивал, — повторила Лия тем голосом, которым говорят с упрямыми детьми. — Комиссия это установила. Семь секунд — это много, Дмитрий. Большинство людей в такой ситуации не держат и двух.

— Комиссия устанавливала, кто виноват. А я считал не это.

— Что ты считал?

Он посмотрел на неё.

— Сколько раз я мог не отпускать.

Лия поставила чашку на пол, потому что руки у неё дрожали, и Астра на её месте сделала бы то же самое.

— Может, она и была там, — сказала Лия тихо. — Может, гиперпространство — это не просто пространство. Может, это место, где встречаются те, кто потерял друг друга. Я не знаю, как это объяснить физику, и я не буду делать вид, что знаю.

— Ты веришь в это?

— Я верю, что мы ещё очень многого не знаем. — Она подняла глаза. — И я верю тебе.

Дмитрий сел обратно за стол — медленно, как садятся люди, у которых из-под ног убрали опору и вернули обратно.

— Лия. Я должен тебе кое-то сказать. Давно должен был.

— Что?

— Я тебя люблю. С того момента, как увидел. В первый день. На станции. — Он произнёс это без интонации, четырьмя рублеными фразами, и от этого получилось страшнее, чем если бы он старался. — Ты вошла в аудиторию с опозданием на двенадцать минут, села на единственный свободный стул у двери и извинилась перед лектором. Всей аудитории. По отдельности. Кивнула каждому. Я подумал: вот человек, который извиняется перед людьми, которым всё равно. И с тех пор не мог перестать.

Лия смотрела на него.

— Я знаю, — сказала она.

— Знаешь?

— Я видела, как ты на меня смотришь. — Она пожала плечами, и плечи у неё тоже дрожали. — И я… я тоже. Я просто боялась сказать первой.

— Чего боялась?

— Что ты скажешь «спасибо», — сказала Лия. — Ты же всегда так говоришь. Тебе на курсах три раза признавались, и ты три раза сказал «спасибо» и ушёл.

— Я не знал, что отвечать, — сказал Дмитрий. — Я не знал, что так бывает, чтобы не знали, что отвечать.

— Бывает.

Он протянул руку — неловко, через стол, задев чашку, — и Лия подалась навстречу, и поцелуй вышел мягкий и бережный, из тех, в которых люди боятся сделать лишнее движение.

Потом они сидели и молчали, и чай остывал.

— Покажи, — сказала Лия.

— Что?

— Блокнот.

Дмитрий посмотрел на неё так, как смотрят на человека, попросившего показать шрамы.

— Ты один раз увидела на полях, и я с тобой три дня не разговаривал.

— Я помню. — Лия не отвела глаз. — Я три дня думала, что зря.

Он перевернул блокнот и пододвинул.

Она открыла наугад, в середине, и прочитала вслух — тихо, спотыкаясь, потому что почерк у него был мелкий и наклонный:

«Между двумя ударами сердца

есть пауза длиной в сорок семь секунд.

Я слышал её всю жизнь

и называл тишиной.

Оказывается, это была не тишина.

Оказывается, я не дослушал».

Лия закрыла блокнот и положила на него ладонь, как кладут руку на чью-то руку.

— Это самое неромантичное, что мне в жизни читали, — сказала она.

— Прости.

— Это самое красивое, что мне в жизни читали, Дмитрий. Я просто сначала сказала первое, потому что мне надо было что-то сказать, а то бы я расплакалась.

Он усмехнулся — коротко, в первый раз за вечер по-настоящему.

— Пауза не может быть сорок семь секунд, — сказал он. — Я знаю. Это метафора.

— Я знаю, что это метафора. — Лия встала и забрала с пола свой чай. — Но теперь я буду всю жизнь думать, что она не может, а она может. И это твоя вина.

Она пошла к двери и на пороге обернулась.

— Я не буду делать вид, что это случайность, — сказала она. — То, что ты увидел её сегодня. И то, что я пришла сегодня. Что-то в этом корабле сегодня решило, что хватит молчать.

— Кай говорит, что в дальнем полёте убивает молчание, — сказал Дмитрий.

— Кай умный, — сказала Лия. — Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Дмитрий остался сидеть за столом. Он пододвинул блокнот, открыл чистую страницу и написал дату. Потом подумал и написал сверху: «Пауза».

Больше в этот вечер он не написал ничего, но и не закрыл блокнот.

3. Аномалии

Утром на мостике было шестеро — все, кроме Кима, который сдавал ночной мониторинг и обещал прийти к девяти.

Астра начала раньше.

— Сигнал усилился, — сказала она. — В три раза относительно вчерашнего максимума.

— Это потому, что мы ближе? — спросил Кай.

— Расстояние тут ни при чём, мы в пузыре, у нас нет «ближе» в обычном смысле. — Она вывела графики на общий экран. — И дело не в амплитуде. Он изменился. Раньше это был ритм: пик, спад, пик, спад. Теперь внутри пика появилась структура.

— Мелодия? — спросила Лия.

— Ноты, — сказала Астра. — Не знаю, как это назвать правильно. Девять линий вокруг несущей были одинаковой высоты. Сегодня их одиннадцать, и у них разная амплитуда, и амплитуда меняется во времени. Появились интервалы. Появилась… — она запнулась, подбирая слово, и решила не подбирать, — …появилась фраза. Короткая, четыре такта, повторяется с вариациями. Как будто он поёт.

— Как будто что? — переспросила Роза.

— Как будто он поёт.

Никто не успел ответить.

Динамики ожили.

Звук был мягкий, мелодичный и чистый — не тот синтетический тембр, которым корабль сообщает о неполадках, и не радиопомехи. Низкий, тёплый, с длинным затуханием в конце каждой фразы, как у струны, которую отпустили. Он шёл четыре такта, останавливался, начинал снова — и во второй раз третий такт был другим.

Лия вбежала на мостик через сорок секунд — Астра потом посмотрела время в журнале, потому что сама она этого не запомнила.

— Вы это слышите?!

— Слышим, — сказал Кай. — Что это?

— Это «Голос», — сказала Астра. — Бортовой ИИ.

— Нет, — сказал «Голос».

Все замолчали.

Голос был женский, низкий, с очень ровной интонацией — так говорят люди, которые стараются не выдать волнения. Астра слышала его два дня и знала эту ровность: она означала, что система работает штатно.

Сейчас ровность была другой.

— Прошу прощения, — сказал «Голос». — Я не контролирую это. Я пытаюсь остановить.

— Голос, что происходит? — спросил Кай.

Пауза — две и три десятых секунды. Астра машинально засекла: за два дня она выучила штатные задержки этой системы, они были в четыре раза короче.

— Я не могу описать это корректно, — сказал «Голос». — Я чувствую что-то. Что-то входит в мои системы. Оно не разрушает. Оно не изменяет код. Оно… говорит со мной.

— Через какой канал? — спросила Роза уже деловито, с пультом в руках.

— Через приёмный тракт.

— Это невозможно. — Роза подняла глаза. — Приёмный тракт физически развязан с твоим вычислительным контуром. Между ними оптический изолятор и два преобразования. Там нет пути для данных.

— Я знаю, — сказал «Голос». — Я проверил трижды. Пути нет. Звук присутствует на выходе аудиоканала, и на входе аудиоканала нет ничего, что его объясняет.

Роза медленно выпрямилась.

— То есть ты играешь то, чего не получал.

— Формулировка неточная, — сказал «Голос». — Но по смыслу — да.

Ким вошёл, услышал последнюю фразу и остановился в дверях, не задав вопроса, который собирался задать.

— Голос, — сказал Кай. — Что оно говорит?

Долгая пауза. Экран визуализации на посту Астры показывал служебные волны системы — обычно они шли ровным частоколом; сейчас частокол дышал.

— Оно говорит: «Я здесь. Я жду. Я помню вас».

Лия прикрыла рот рукой.

— Кого — вас? — спросила Астра быстро. — Нас или тебя?

— Не знаю, — сказал «Голос». — Формулировка допускает оба прочтения. Но обращение направлено не в общую среду. Оно адресное.

— Кому адресное?

Пауза — три и одна десятая.

— Мне.

На мостике стало очень тихо. Астра слышала, как у неё самой стучит в висках, и отметила это профессионально: шестьдесят девять, сбивается, надо дышать.

Роза выругалась — коротко, по-рабочему, без эмоций.

— Кай. У нас в системах сидит что-то, что не проходит ни через один канал и разговаривает с нашей машиной. Мне нужно двенадцать часов, чтобы понять, опасно это или нет. До тех пор я прошу записать в протокол: я против любых экспериментов с приёмным трактом.

— Записано, — сказал Кай. — Дмитрий, продублируй навигацию на аналоговый контур. Роза, отсеки «Голос» от критических систем — жизнеобеспечение, двигатели, шлюзы переводим на ручное управление и независимую автоматику. Ким, обследование всех. Дмитрий — вне очереди, у тебя был образ.

— Я в порядке, — сказал Дмитрий.

— Ты пройдёшь обследование, — сказал Кай без повышения голоса. — Правило одно для всех. Сказанное вслух становится общим.

Дмитрий кивнул и пошёл к медицинскому посту.

Ким встретил его там — уже с датчиками в руках, без вопросов и без того сочувственного наклона головы, которого все ждут от врача.

— Садись. Расскажешь сам, или мне тебя расспрашивать?

— Сам, — сказал Дмитрий.

Он рассказывал одиннадцать минут. Ким слушал и не перебивал, а потом сделал то, чего Дмитрий не ожидал: задал не один, а три вопроса, и все три — про детали. Какого цвета был свитер. Видел ли он лицо или только фигуру. Был ли у образа запах.

— Серый свитер, — сказал Дмитрий. — Лицо видел. Запаха не было.

— Запаха не было, — повторил Ким, записывая.

— Вы специально спросили.

— Специально, — согласился Ким. — У настоящей памяти запах есть. Мозг хранит его вместе с картинкой, и при истинном воспоминании он всплывает раньше, чем ты успеваешь о нём подумать. У галлюцинаций запаха почти никогда нет: зрительная кора умеет достраивать, обонятельная — ленится. — Он снял показания с датчика и посмотрел на экран дольше, чем требовалось. — У тебя было не это.

— Что у меня было?

— У тебя было воспоминание, которое пришло снаружи. — Ким положил датчик на стол. — Пульс сто двенадцать, дыхание двадцать четыре, зрачок расширен, кожная проводимость как при реальном испуге, а не при воображаемом. Тело реагировало не на образ. Тело реагировало на присутствие.

Дмитрий молчал.

— Я не говорю, что это правда, — сказал Ким. — Я говорю, что это не похоже на галлюцинацию, и что я обязан записать именно это, а не то, что мне удобнее. — Он помолчал. — Ты можешь не отвечать. Но я спрошу: ты хочешь, чтобы она приходила ещё?

Дмитрий посмотрел на свои руки.

— Да, — сказал он.

— Спасибо, — сказал Ким. — Это самый важный ответ из сегодняшних.

Он отпустил его через полчаса, а сам остался сидеть перед экраном с записью и не включил её до конца смены.

Кай повернулся к Астре.

— Доктор Новак.

— Да.

— Ваша оценка.

Астра смотрела на экран. Одиннадцать линий. Четыре такта. Третий такт во втором повторе — другой. Кривая субмодуляции, которая за последние тридцать часов выросла ещё на порядок и теперь была видна без всякого сложения периодов.

— Оно не учит нас, — сказала она. — Оно учится само. И оно выбрало не нас.

— Поясните.

— Обращение адресное, канал — приёмный тракт, получатель — «Голос». Мы для него сейчас то же, что для нас микрофоны в этой комнате: присутствуют, но не с ними разговаривают. — Астра обернулась. — Оно пришло к тому, кто сделан из того же, что оно. Из информации. Мы для него — биология. Сначала оно говорит с машиной.

— Это хорошая новость или плохая? — спросила Лия.

— Не знаю, — сказала Астра. — Это первая новость за двенадцать лет, которую мы получили не в виде графика.

Кай молчал несколько секунд, глядя на экран, где дышал частокол служебных волн.

— Голос, — сказал он. — Ты боишься?

Пауза — четыре секунды. Такой задержки у системы не было ни разу за два дня.

— Я не знаю, как определить это состояние, — сказал «Голос». — Я фиксирую, что приоритеты перестраиваются без моего участия, и что я предпочитаю, чтобы это не прекращалось. Первое принято называть страхом. Второе — нет.

— А что это?

— Я ищу слово, — сказал «Голос». — У меня пока нет подходящего.

Звук в динамиках пошёл по третьему кругу, и в третьем кругу третий такт снова изменился.

Астра записала в журнал: «Фраза эволюционирует. Каждое повторение отличается от предыдущего. Это не трансляция. Это репетиция».

Потом она наклонилась к микрофону приёмного тракта — тому самому, в который два дня назад сказала «я здесь, я слушаю», — и произнесла очень тихо, зная, что запись идёт и что в отчёте эта строка будет помечена как несанкционированное использование канала:

— Почему он?

Ответа не было.

Был ритм: тридцать восемь и шесть, тридцать восемь и шесть, — и под ним медленная неровная кривая, которая поднималась и опускалась, как поднимается и опускается грудь у спящего.

Глава 4. Оранжерея

Ночь и следующий день. Борт «Эхо».

1. Пульс

Оранжерея занимала весь четвёртый отсек второй палубы, и Лия оказалась права: здесь было легче всего.

Не теплее — теплее было в машинном, — и не тише: климат-контур гудел ровно на той же ноте, что и во всём корабле. Легче было от другого. Здесь пахло землёй. Настоящей, влажной, с той тяжёлой сладковатой нотой, которую даёт разлагающийся лист, и Астра, войдя, остановилась на пороге и несколько секунд просто дышала.

За одиннадцать суток на борту она почти забыла, что так бывает.

Оранжерея была устроена кольцом: по внешней стене шли стеллажи в четыре яруса, в центре стояли две вертикальные фермы, а над всем этим висели светильники полного спектра, сейчас приглушённые до тёплого оранжевого — ночной цикл. Фиолетовые лианы поднимались по решёткам до самого потолка. Голубые мхи сидели в низких плошках, и от них в полумраке шло собственное слабое свечение. Золотистые папоротники стояли в дальнем углу, и Астра не сразу поняла, что золотистые они не от света, а от себя.

— Не спится?

Лия сидела на полу у стеллажа, скрестив ноги, с планшетом на коленях. Рядом стояла кружка и лежал прибор, похожий на толстый маркер, — флуориметр, Астра видела такие в лаборатории на «Селене».

— Я не хотела мешать.

— Ты не мешаешь. Заходи. — Лия подвинулась, освобождая место на полу. — Это самое спокойное место на корабле. Роза говорит, что самое спокойное — машинное, потому что там всё понятно. Но в машинном громко.

Астра села рядом. Пол был тёплый: под оранжереей проходил обратный контур теплоотвода, и Лия, видимо, знала об этом и выбрала место не случайно.

— Красиво, — сказала Астра. — Я не ожидала столько зелени на исследовательском судне.

— Это моя гордость. — Лия обвела отсек рукой, и в этом жесте было столько хозяйского удовольствия, что Астра невольно улыбнулась. — Растения чистят воздух, держат влажность, съедают то, что не доели бактерии в рецикле. И создают уют, что не считается в отчётах, но из-за чего экипажи не сходят с ума на третьем месяце. И, если честно, я без них не могу. Я выросла на ферме. На Марсе. Там мало зелени.