Кандидат
— Наташ, послушай
— Нет, ты послушай. Я понять пытаюсь, правда. Ты говоришь — свободы нет. Окей, допустим. Но зачем ты себя мучаешь? Нас мучаешь? Если всё предопределено, почему просто не жить? Не быть счастливым внутри этой определенности?
Он заткнулся. Вопрос был в яблочко. Он сам себе его задавал каждую ночь.
— Не могу я, — выдавил он. — Не могу делать вид, что не знаю.
— Вот это и есть свобода, Вить. Свобода между знать и не знать. Ты выбрал знать. Ты выбрал правду, а не нас.
— Не выбирал я.
— Выбрал. Только признавать не хочешь.
Бросила трубку.
Он сидел с погасшим экраном. Выбор между знать и не знать? А был он, выбор-то? Мог он не знать того, что знал? Наверное, мог. Но не сделал. Почему? Потому что не мог. Или потому что мог, но не хотел?
Разница ускользала. Всегда ускользала, как вода сквозь пальцы.
Завалился на кровать прямо в одежде. Потолок белый, лампочка в люстре подыхает — мигает дерганым светом, сетчатку рвет. Физиология.
Закрыл глаза.
Завтра — новый день. Новые вопросы, новые наезды. Новые попытки врубиться в то, во что врубиться нельзя, потому что понимание — тоже нейрохимия, лишенная свободы.
Где-то за тыщи километров, в московской лаборатории, гудела машина. Писала данные. Анализировала. Предсказывала.
Знала, что он сделает завтра.
Знала, что сделает через год.
Знала всё.
И в этом знании не было ни угрозы, ни утешения. Голый факт.
Свободы нет.
Петля
В Москву он вернулся в понедельник. Понедельник — день, который все ненавидят. Люди говорят «понедельник — день тяжелый», будто дни недели реально чем-то отличаются. Будто это не просто положение Земли относительно Солнца и циферка в календаре. Оборот планеты, и больше ничего.
В Шереметьево его никто не встречал. Брагин застрял в Нью-Йорке, расхлебывал ту кашу, которую Виктор заварил в ООН. Лена прислала эсэмэску: мол, в лабораторию пока лучше нос не совать, журналисты осаждают. А Наташа от Наташи вообще ничего. Тишина в эфире.
Поймал такси. Таксист, старый армянин с седыми усами, всмотрелся в зеркало заднего вида и вдруг выдал:
— Слышь, это ж вы тот ученый? Ну, который свободу отменил?
— Ничего я не отменял, — буркнул Виктор. — Я просто измерил.
— А разница-то в чем?
— Разница есть. Отменить можно только то, что было. А если свободы сроду не существовало, так и отменять нечего.
Таксист заржал, хрипло так, по-прокуренному.
— Ловко. А скажите мне тогда: если свободы нет, с какого перепуга я сегодня утром поперся на работу? Мог бы дома остаться, телевизор смотреть.
— Не могли. Хотение остаться дома было слабее привычки пахать. Привычка — она в башке как протоптанная дорожка. Утро, будильник, запах кофе — мозг сам по рельсам катится.
— А если б я взял и не вышел?
— Значит, условия другие. Простудились бы, или с женой поругались, или сон дрянной приснился. Свободы тут нет, одна сложность.
Армянин замолчал, переваривал. За окном тянулось Ленинградское шоссе — серые коробки домов, голые деревья, небо под цвет асфальта. Москва в ноябре — она как старый черно-белый телик.
— Тяжелый вы мужик, — сказал таксист наконец. — Скучно ж так жить, наверное?
— Скучно, — согласился Виктор. — Зато честно.
Дома в прихожей пахло пылью и какой-то заброшенностью. Наташи нет, Аньки нет. На кухонном столе белел листок.
«Витя, я уехала к маме. Мне надо подумать. Аню взяла с собой. Не звони пока. Я сама. Н.»
Почерк спокойный, ровный. Никаких тебе клякс, дрожания. То ли после бессонной ночи писала, то ли после мертвого сна — хрен разберешь.
Он сел на табурет. Третий от окна — тот самый, что вечно скрипит. Наташа сто раз просила починить. Он сто раз обещал. И ни разу не починил. Не потому что не хотел — потому что не мог. Или мог, но не хотел. Пес его знает.
Просто сидел и тупил на записку. Белая бумага, синие чернила. Буквы складывались в слова, которые ничего не меняли.
В голове крутилось: «Надо ехать за ней. Остановить. Объяснить». Но тело как приросло к табурету. Ноги не шли, руки трубку не набирали. Он просто сидел и пялился на этот листок, как на музейный экспонат чужой жизни.
Через час встал, налил воды из-под крана. Холодная, с привкусом хлорки. Увидел свое отражение в оконном стекле — мужик, который оттуда таращился, был старее, чем Виктор о себе помнил. Седина полезла, вокруг глаз морщины. Глаза, которые видели слишком много циферок и графиков.
И поехал в лабораторию. Не то чтобы решил — ноги сами понесли к метро. Руки сами купили билет. Тело вспомнило маршрут, который проделывало тыщу раз.
Журналистов у входа уже не было — то ли охрана разогнала, то ли им надоело. Только вахтер дядя Коля сидел на проходной, кивнул, будто ничего и не случилось.
Лена была внутри, гоняла чаи за компом. Увидела его — чашка в руке дрогнула.
— Я думала, не придете.
— Пришел.
— Вам бы отдохнуть, Виктор Сергеич. Вид у вас
— Знаю.
Он сел за пульт. Машина гудела ровно, умиротворенно, как сытый зверь. Монитор показывал: «Готовность 100%. Ошибок нет».
— Эксперимент надо провести, — сказал он. — На себе.
— Вы это уверены?
— Я ни в чем, Лен, не уверен. Поэтому и надо.
Разделся до пояса, нацепил электроды — на виски, лоб, затылок. Холодный гель на кожу. Запах спирта. Всё знакомое, сто раз проделанное на других.
Залез в томограф. Белый цилиндр сомкнулся вокруг — как гроб. Или как утроба. С какой стороны глянуть.
— Запускай, — сказал он в микрофон.
— Какой протокол?
— Обычный. Кнопки: лево-право. Только с одним изменением: прогноз выводи мне на экран внутрь камеры. Хочу видеть, что машина предсказывает, до того как нажму.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: