Клинок двух земель

Огромная волна подняла «Утрехт» на свой гребень. Корабль накренился на правый борт под углом почти в шестьдесят градусов. Всё, что не было привязано — бочки, сундуки, раненые люди — посыпалось в ревущую бездну.

Алессандро покатился по доскам. Пальцы судорожно искали хоть какую-то щель. Нашли кольцо крышки грузового люка. Он вцепился в него, чувствуя, как ногти трещат и сходят с мяса. Рядом, в десяти ярдах от него, болтался на остатках леера боцман-датчанин. Его вырвало из страховочного пояса. Он летел мимо Алессандро вниз, в кипящую воду, и успел только посмотреть ему в глаза. В расширенных зрачках боцмана не было ужаса смерти. Было дикое, животное недоумение. Как у того ронина в храме много лет назад.

Волна схлынула. Корабль с оглушительным треском рухнул брюхом на воду. Удар выбил дух из легких. Пальцы Алессандро разжались. Он полетел вниз, но не в море, а на жестяные листы крыши капитанской каюты. Удар вышиб сознание.

Очнулся он от холода. И от вкуса крови во рту. Он лежал на крыше каюты, которая чудом удержалась на месте. Рассвет был багровым. Небо очистилось. Тайфун ушел дальше, оставив после себя мертвую зыбь

Алессандро перевернулся на живот. Всё тело представляло собой один сплошной синяк. Ребра справа были сломаны — каждое вдох отзывался иглами в легких. Левая нога пульсировала тупой болью.

Рядом пошевелилась фигура. Юкико. Она выглядела как утопленница, восставшая из мертвых. Губы синие, кожа серая, но глаза — огромные, черные, живые — смотрели ясно. Она сидела, прижимая к груди сломанную руку. Кость предплечья торчала наружу, пробив рукав

— Ты идиот, — сказала она беззлобно. — Зачем ты полез в огонь?

— Тот же вопрос к тебе, — выдохнул он. — Почему не дала им затопить отсек? Таковы правила. Груз важнее рабов.

— Китайцы умеют петь мои песни, — ответила она. — А ты приносишь мне удачу. Я не собираюсь терять оба источника тепла в один день.

Она попыталась улыбнуться, но скривилась от боли. Алессандро, превозмогая головокружение, подполз к ней.

— Дай сюда.

Он сел сзади, зажал её голову между своими коленями, чтобы не дергалась, достал из сапога нож и полоснул по рукаву. Плотная ткань поддалась с трудом.

— Будет очень больно, — предупредил он.

— Делай, — приказала она.

Алессандро обмотал ладони остатками своего шарфа, примерился и двумя резкими, короткими движениями — точь-в-точь как Рэн показывал на бамбуковых мечах, разделяя суставы — вправил кость. Раздался отвратительный влажный хруст. Юкико выгнулась дугой, её горло издала звук, похожий на рычание, но она не закричала. Только кровь выступила на искусанных губах.

— Хорошо, — прохрипела она, когда спазм отпустил. — Теперь шину.

Они сидели на крыше тонущего посреди Великого океана корабля. Солнце вставало, окрашивая воду в цвет запекшейся крови. Из трюма доносились стоны выживших. Впереди было тридцать девять дней пути. Запасов воды осталось на неделю. Капитан ван дер Меер сидел у разбитого штурвала, раскачиваясь взад-вперед, и выл на луну, которая всё ещё висела в небе. Его единственный глаз отражал полное, окончательное безумие.

Алессандро посмотрел на свою правую ладонь. Она была липкой от крови Юкико. Он поднес её к лицу, вдохнул запах железа и соли, а затем переполз к своей женщине и крепко обнял её, укрывая своим телом от пронизывающего ветра.

Где-то далеко, за тысячи миль, в новгородской земле мать наверняка поставила свечку за его упокой. В Италии отец перекрестился бы, узнав, что сын жив. Но Алессандро не был ни русским, ни итальянцем. Прямо сейчас, на развалинах деревянной скорлупы, он становился чем-то иным. Чем-то, чему Рэн так и не успел дать имя.

Часть двенадцатая. Гниль и соль

Дни слились в единую субстанцию цвета старой мочи и запаха смерти. «Утрехт» перестал быть кораблем. Он превратился в плавучий лазарет, дрейфующий по воле течения Куросио. Ван дер Меер сошел с ума окончательно на третий день после тайфуна. Его нашли в собственной каюте — капитан пытался съесть судовой компас, утверждая, что внутри живет железный краб, который украл его душу. Боцман исчез вместе с половиной шлюпок во время шторма. Власть на судне перешла к старшему канониру — голландцу Клаасу, человеку с лицом, состоящим из одних углов, и руками, покрытыми пороховыми ожогами до самого локтя.

Клаас был рационален.

— Вода важнее людей, — объявил он, когда они собрали совет выживших на палубе. Солнце палило нещадно, нагревая доски так, что ходить босиком было невозможно. — У нас двести галлонов в бочках. Было триста человек. Теперь сто сорок. Если будем пить по глотку, продержимся двадцать дней. Земля... земля появится через месяц. Значит, шестьдесят из вас должны умереть сейчас, чтобы остальные дошли

Он говорил это буднично, пересчитывая ржавые гвозди в ящике. Юкико стояла рядом с Алессандро, прижимая сломанную руку, теперь туго примотанную к груди обрывками шелкового платья. Она больше не пела. Песня требует влаги, а слюна во рту превратилась в песок.

— Мы убьем рабов, — продолжил Клаас. — Желтомордые стоят дешевле воды. Белых оставим для работы с парусами.

Алессандро слушал скрип канатов и смотрел на горизонт. Там была только марь — оптическая иллюзия, обещающая землю там, где её нет.

— Нет, — сказал он тихо. Голос после пережитого стал еще более хриплым, похожим на скрежет точила.

Клаас повернул голову. Уголок его рта дернулся.

— Что ты сказал, калека?

— Я сказал — нет, — Алессандро шагнул вперед. Левая нога всё ещё плохо слушалась, бедро распухло и горело огнем. Но правая сторона тела, обученная Рэном, была легка как перо. — Ты начнешь резать китайцев сегодня. Завтра твои матросы решат, что филиппинцы тоже недостаточно белые. Послезавтра вы начнете есть друг друга. А на четвертый день я переломаю тебе шею голыми руками.

Команда загудела. Десяток вооруженных мушкетонами моряков двинулся к ним. Это были не те пьяные ронины из деревни Муцу. Это были люди, которые уже видели дно ада и поняли, что дна у него нет.

Юкико сделала шаг вперед, заслоняя собой Алессандро. Несмотря на лихорадку, от которой её трясло, она расправила плечи.

— Мой спутник говорит жестко, но он говорит правду о воде, — произнесла она на ломаном английском, которому научилась за недели плавания. — Но он ошибается в одном. Дело не в том, кто белый. Дело в том, кто умеет считать звезды.

Она кивнула на мачту. Наверху, зацепившись страховочным поясом за остатки смотровой корзины, висел старый штурман-японец. Слепой на один глаз, сгорбленный, кожа да кости. Во время тайфуна он сорвался вниз, но ремень удержал его над бездной. Так он и провисел восемь часов, пока шторм не утих, слишком слабый, чтобы подтянуться.

— Его звали Хару, — продолжила Юкико. — Он служил лоцманом у даймё Сацума. Он знает эти воды лучше, чем Господь знает свои заповеди. Без него ваш корабль — просто гроб с парусом. Кто тронет старого японца или нас — останется без навигации. Вы будете блуждать здесь вечно, пока крысы не съедят ваши лица.

Клаас задумчиво почесал обожженную щеку. Логика войны всегда проста: выбирай меньшее зло. Штурман был ресурсом. Ресурс нужно беречь.

— Ладно, — процедил канонир. — Пока жив этот слепой кусок мяса — живи и ты, гайдзин. Но если завтра хоть капля воды пропадет из бочки — я лично буду смотреть, как твоя желтая подстилка захлебывается кровью.

Воду начали выдавать строго по унциям. Деревянная мерка ходила по кругу. Алессандро отдавал свою долю Юкико. Она отказывалась, но он бил её по рукам — легко, но властно.

— Пей, — приказывал он. — Твоя кровь нужна мне чистой. Если ты умрешь от жажды, я выкину твой труп рыбам, сэкономив воду команде, а сам пойду на корм акулам. Мне плевать. Но я обещал Мураками-сенсею, что стану водой. А вода должна течь туда, где сухо.

Цинга пришла на седьмой день. Сначала выпал зуб у молодого юнги. Он выплюнул его в ладонь, посмотрел на красную лунку в десне и начал смеяться. Смех перешел в судороги. Через час он умер, выгнувшись дугой. Затем десны начали кровоточить у всех. Плоть превращалась в слизь. Зубы шатались, держась на гниющих нитях нервов. Суставы опухали, синея. Люди теряли способность ходить. Они ползали по палубе, оставляя за собой мокрые следы, и грызли деревянные ручки дверей, пытаясь утолить голод, который пожирал их изнутри.

Алессандро чувствовал себя странно защищенным. Организм, закаленный морозами Волхова и недоеданием японских деревень, сопротивлялся дольше. Но левое легкое начало сдавать. При каждом глубоком вдохе внутри что-то булькало. Кровь появлялась на губах всё чаще. Он сплевывал её за борт, стараясь делать это незаметно.

Однажды ночью он проснулся от того, что кто-то тянет его за сапог. Это был Клаас. Канонир выглядел как живой мертвец. Кожа пожелтела и натянулась на черепе, глаза провалились. В руке он сжимал абордажный топор.

— Вода, — прошептал Клаас, щелкая зубами. Из десен тек гной. — Отдай флягу, русский. Или я расколю твою башку, как орех.

Алессандро лежал неподвижно, глядя в лицо смерти. Рядом, свернувшись клубком, спала Юкико. Даже во сне её рука искала рукоять кинжала.

— У меня нет воды, Питер, — спокойно ответил Алессандро. — Я отдал последний глоток твоей матери. Разве не помнишь? Ты плакал, как младенец.

Клаас зарычал и замахнулся. Топор пошел вниз. Время замедлилось ровно так, как учил Рэн. Мир сузился до точки на лезвии топора. Алессандро не стал вставать. На нижней палубе, в тесноте, встать означало потерять равновесие. Он перекатился. Движение заняло долю секунды. Топор врезался в деревянный настил в дюйме от его уха, выбив фонтан щепок.

Алессандро оказался под канониром. Он ударил головой вверх — прямо в подбородок Клааса. Раздался хруст позвонков. Не тратя времени, Алессандро схватил ослабевшую руку с топором, развернул её и вонзил лезвие точно в центр груди безумца.

Клаас икнул. Пузыри крови лопнули на его губах. Он осел, заваливаясь на бок, так и не выпустив рукояти.

Алессандро тяжело поднялся. Нога взорвалась болью. Легкое свистело. Он взял мерную чашку, зачерпнул воды из общей бочки — драгоценной, тяжелой — и подошел к Юкико. Полил ей на губы. Она открыла глаза.

— Что случилось? — спросила она, тут же садясь и хватаясь за оружие.

— Новый капитан, — Алессандро кивнул на тело Клааса. — Старый ушел в отставку. Теперь мы экономим одну порцию воды в день.

Юкико посмотрела на мертвеца, потом на Алессандро. Провела языком по своим черным, воспаленным деснам.

— Ты становишься предсказуемым, — сказала она. — Каждый раз, когда кто-то хочет тебя убить, ты его убиваешь первым. Это скучно.

— Терпи, — он погладил её по спутанным волосам. — Скоро станет весело. Очень скоро.

Веселье началось утром. Хару, слепой штурман, выполз на четвереньках на бак. Он долго водил носом, втягивая воздух, словно пес. Потом пополз к борту и перегнулся через леер. Его вырвало черной желчью.

— Земля, — прохрипел он. — Большая земля. Запах смолы и гнилого дерева. И птицы. Птицы, которые едят падаль

Палуба взорвалась криком. Полумертвые люди пытались встать на ноги, лезли друг на друга, цепляясь скрюченными пальцами цинги за одежду. Один из матросов, обезумев от радости, прыгнул за борт, думая, что сможет доплыть. Акулы разорвали его за минуту. Вода вокруг корабля закипела серыми плавниками.

Но земли не было весь день. И всю ночь. Штурман обманул их. То был лишь запах дыма от далекого пожара на другом острове или мираж. Когда солнце встало снова, океан был пуст. Разочарование убивает быстрее голода. Толпа бросилась на Хару. Они бы разорвали слепого старика голыми руками, выплескивая на него свой страх.

Юкико оказалась быстрее. Она метнулась наперерез толпе, двигаясь стремительно, несмотря на истощение. Её здоровая рука мелькнула в воздухе. Короткий европейский кинжал, спрятанный в поясе, вошел в горло самому рослому голландцу — тому самому португальцу с серьгой. Тот булькнул и упал, заливая доски красным.

Толпа замерла. Женщина-аристократка, стоящая над трупом с окровавленным ножом, смотрела на них взглядом кобры.

— Следующий, кто сделает шаг, будет учиться дышать через дыру в шее, — сказала она на чистом голландском. — Старик нужен нам живым. Пока он дышит, у нас есть надежда. Как только он умрет — я сама столкну последнего из вас за борт. Проверим, насколько глубока эта синяя яма.

Они отступили. Страх перед сумасшедшим профессионалом сработал там, где не работала логика.

На тринадцатый день их подобрали облака. Настоящие дождевые тучи. Низкие, свинцовые, беременные ливнем. Началось столпотворение иного рода. Люди подставляли ладони, рты, рваные рубахи. Первые капли упали на иссушенную палубу с таким звуком, будто лопались зерна кукурузы на огне. А затем небо прорвало.

Это был не дождь. Это был водопад. Соленая вода лилась сплошной стеной. Алессандро стоял посреди палубы, запрокинув голову. Капли били по лицу, смешиваясь с кровью из носа — сосуды полопались от перепада давления. Он открыл рот, глотая пресную, божественную влагу. Он пил, пока живот не раздулся болезненно.

Рядом стояла Юкико. Она сняла повязку с руки — кость начала срастаться неправильно, плечо посинело, но ей было всё равно. Она ловила воду лицом. Впервые за долгие недели на её бледных губах играла улыбка. Жуткая, почти нечеловеческая улыбка человека, вернувшегося с того света.

— Твоя русская зима проиграла, — прошептала она, поймав взгляд Алессандро. — Здесь победил мой северный дождь.

— Зима никуда не уходила, — ответил он, стирая воду с её щеки. — Холод просто сменил форму. Чувствуешь? Нас ждет ледяной океан впереди.

Вода прибывала. Она скапливалась в трюме, грозя затопить то немногое, что осталось от груза. Корабль опасно погрузился носом. К вечеру Хару снова подал голос. На этот раз он не принюхивался. Он указывал костлявой рукой прямо по курсу.

— Скалы, — каркнул он. — Черные зубы. И лес. Высокий лес.

Земля показалась на закате. Это был не зеленый рай из сказок. Это был оскал. Острые базальтовые рифы торчали из воды, как гнилые зубы великана. За ними виднелся берег — узкая полоса песка, переходящая в отвесные скалы, заросшие такой плотной, ядовито-зеленой растительностью, что казалось, будто остров болен лихорадкой.

— Если разобьемся о камни — всем конец, — сказал Алессандро, стоя у разбитого штурвала. Он единственный, кто мог стоять прямо. Остальные валялись на палубе, объятые эйфорией спасения, и многие уже пили морскую воду, забыв о дисциплине, спеша утолить жажду навсегда.

— Значит, не разобьемся, — отрезала Юкико. — Рубите мачты.

Они рубили такелаж саблями и топорами. Раненые, умирающие от цинги люди работали с остервенением животных. Фок-мачта рухнула в воду с оглушительным треском, сработав как плавучий якорь — она взяла на себя давление ветра, замедлив ход судна.

«Утрехт» волокло боком на рифы. Скрежет дерева о камень был невыносимым. Корабль затрясся, как в агонии. Палуба накренилась. Людей посыпало в воду.

Алессандро успел обмотать Юкико запасным тросом и привязать второй конец к остатку бизань-мачты.

— Держись! — крикнул он. Волна — чудовищная стена зеленой воды — подняла корабль и швырнула его на гранит. Нос разлетелся в щепки. Вода хлынула внутрь, сметая переборки.

Алессандро почувствовал, как трос натянулся струной. Юкико висела над кипящей пеной, прижатая потоком к обломку мачты, но петля держала её за талию. Он пополз к ней по наклонной, уходящей из-под ног палубе, вбивая нож в дерево для опоры. Осколки древесины рвали кожу на руках и коленях.

Он добрался до неё, перехватил трос и обмотал вокруг своей руки.

— Прыгай! — проорал он, когда корма задралась вертикально вверх, готовая уйти на дно. — Вниз! В воду!

Она посмотрела на него. В её глазах не было страха. Только расчет. Она оттолкнулась ногами от мачты и полетела в бурлящий ад между корпусом корабля и скалами. Алессандро прыгнул следом.

Удар о воду вышиб остатки воздуха. Его потащило течением вдоль острых, как бритвы, краев рифа. Камни рвали одежду и мясо. Он видел пузыри — кто-то из команды уходил на дно прямо сейчас. Его приложило спиной о подводный уступ. Боль была белой и абсолютной. Легкое схлопнулось. Мир начал гаснуть, сужаясь в черную точку.

Сверху упала тень. Юкико. Она нырнула за ним, преодолев сопротивление воды сильными гребками здоровой руки. Вцепилась в воротник куртки. Попыталась поднять его голову над водой. Бесполезно. Он весил вдвое больше, а течение было сильнее их обоих. Их затягивало в воронку между камнями.

— Прости, — выдохнул он, пуская кровавые пузыри.

— Заткнись и не смей умирать раньше меня, — прохрипела она в ответ. — Я не собираюсь объяснять твоему призраку, почему я трачу последние силы на утопленника.

И тогда дно ушло из-под ног. Их вышвырнуло сквозь пролив в тихую лагуну. Буря осталась снаружи. Внутри царил покой. Вода была изумрудной, прозрачной. Песчаное дно устилали тысячи морских звезд. Течение выбросило их на пляж, как два мешка с тряпьем

Алессандро лежал на спине, глядя на пальмы. Небо над ними было неправдоподобно синим. Каждая косточка в теле кричала от боли. Ребра слева были перемолоты в кашу. Он попытался пошевелить левой ногой — бесполезно. Тазобедренный сустав полностью разрушен. Он парализован ниже пояса.

Юкико перевернулась на живот. Сплюнула песок и кровь. Посмотрела на него.

— Ну вот, — сказала она. — Мы дома. Добро пожаловать в Америку, учитель меча. Надеюсь, местные индейцы умеют вправлять кости. Иначе ты будешь очень тяжелым грузом.

Она попыталась встать, но ноги подкосились. Истощение догнало её разом. Упав рядом с ним на горячий песок, она закрыла глаза и мгновенно уснула.

Алессандро остался лежать, чувствуя, как жар тропического солнца выжигает влагу из его легких. Где-то в кронах деревьев кричали невидимые птицы. Остров пах гнилыми фруктами, солью и свободой.

Он дотянулся дрожащей рукой до её плеча и положил ладонь сверху, обозначая дозор. Ночь обещала быть долгой. Впереди была неизвестность, джунгли, наполненные ядовитыми змеями, и вопрос, который задавал ему Рэн много лет назад: что может защитить тебя от меча?

Теперь, когда мечей вокруг не было, а вместо врагов пришли болезни и стихии, ответ приходилось искать заново.

#Часть тринадцатая. Остров сломанных костей

Первые три дня на песке они не двигались. Солнце, которое казалось спасением после серого ада океана, стало их главным палачом. Оно выпивало остатки влаги быстрее, чем организм успевал её просить.

Алессандро лежал в полосе прибоя. Каждую волну лениво набегающий прилив омывал его лицо, но пить морскую воду было нельзя — Рэн когда-то объяснял ему физику смерти от жажды: соль вытягивает жидкость из клеток, человек гниет заживо изнутри, сходя с ума от галлюцинаций. Алессандро лишь смачивал губы и сплевывал едкую горечь.

Юкико пришла в себя первой. Её выносливость северного клана оказалась феноменальной. На второй день она уже ползала по пляжу, собирая сухие водоросли и обломки «Утрехта», которые море милостиво выбрасывало на берег. Она стаскивала всё это в одну кучу под тень гигантского валуна, похожего на спину спящего кота.

На третий день она вернулась к Алессандро. Опустилась на колени в песок. Провела рукой по его груди, стирая засохшую соль.

— Если мы останемся здесь, нас найдут либо каннибалы с юга, либо патруль испанцев, — сказала она. Голос был хриплым, но чистым. — Патруль посадит тебя на цепь в серебряных рудниках Потоси. Каннибалы просто сварят. Выбирай.

— Я бы выбрал суп, у меня нога болит, — попытался пошутить он, но изо рта вырвался только свистящий хрип.

— Твоя левая сторона мертва, — констатировала она безжалостно, ощупывая его таз через мокрую ткань. — Таз разбит. Позвоночник цел, иначе ты бы мочился кровью и не чувствовал рук. Но ходить ты не сможешь. Никогда.

— Тогда неси меня, — сказал он. — Ты же сильная.

Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором боролись желание перерезать ему горло прямо сейчас и холодный расчет.

— Мне нужно десять дней, чтобы восстановить силы, — произнесла она. — И еще двадцать, чтобы построить плот. Если за эти тридцать дней лихорадка или гангрена не сожрут твою ногу, я потащу тебя в джунгли искать воду. А пока...

Она достала кинжал. Алессандро проследил за её взглядом. Мизинец на левой руке почернел. Кожа натянулась, глянцевая, как вареная колбаса. Пальцы ног тоже начали приобретать синюшный оттенок. Сухая гангрена. Омертвение тканей от удара о скалы и последующего переохлаждения в воде.

— Будет очень больно, — повторила она те же слова, что говорил он ей во время шторма.

— Режь, — приказал он. — Счет до трех не нужен. Я не буду дергаться.

Он отвернулся к океану. Юкико крепко прижала его плечо коленом, зафиксировав корпус. Левой, сломанной рукой он вцепился в корень прибрежной агавы, пробившийся сквозь песок. Первый удар ножа отсек мертвую фалангу. Хруст хряща показался Алессандро громче взрыва пороха на «Утрехте». Боль поднялась по нервам огненной волной, выжигая сознание. Он закричал — глухо, утробно, запрокинув голову так, что шейные позвонки затрещали. Песок под ним мгновенно потемнел от крови.

— Тише, — прошептала Юкико, продолжая пилить кость быстрыми, точными движениями хирурга. — Не пугай крабов, они придут на запах, и нам придется делить мясо.

Когда всё закончилось, она бросила черный обрубок пальца голодным чайкам. Те дрались за него в воздухе, словно за кусок самого лучшего золота. Юкико промыла культю морской водой — антисептик дикарей — а затем залила рану ромом из чудом сохранившейся в кармане куртки Алессандро плоской фляжки. Огненная жидкость вспыхнула в открытой ране.

— Зачем... ром? — выдохнул он, когда зрение вернулось.

— Для дезинфекции, идиот, — ответила она, туго бинтуя руку полосами, оторванными от его шелкового исподнего. — А теперь пей остальное. Нам нужно согреться. Ночью будет холодно.

Ночи действительно оказались ледяными. Из-за холодного течения Гумбольдта температура падала так резко, что камни покрывались инеем, хотя днем можно было жарить яйца на песке. Они спали, прижавшись друг к другу под ворохом вонючих водорослей. Юкико была печью. Она отдавала свое тепло его телу, дрожа от озноба, но не разжимая объятий. Это не было эротикой двух любовников. Это была механика выживания вида.

Днем она работала. Юкико строила плот. Она никогда раньше не держала в руках топора — дочь самурая должна владеть веером и коротким клинком, а тяжелый труд оставлен простолюдинам. Но металл оказался честнее сословий. Она рубила стволы бамбука и легкой бальсы, принесенные течением. Связывала их лианами, которые научилась выбирать методом проб и ошибок — первая попытка обернулась ожогами кожи, пузырями вспухшими по всему предплечью (ядовитый плющ выглядел обманчиво зеленым).

Алессандро мог только смотреть. Его вклад в строительство заключался в математике.

— Угол наклона мачты должен быть сорок пять градусов, — хрипел он, чертя схемы на влажном песке обломком раковины. — Если сделаешь шире — опрокинемся на боковом ветре. Уже — нас положит брочингом. Центр тяжести ниже. Груз — мешки с сушеными водорослями. Они легкие, но дадут плавучесть, если дерево напитается водой.

— Почему ты не стал моряком, гайдзин? — спрашивала она, вытирая пот рукавом. — У тебя глаза портового инженера.

— Мой отец делал чаши для сакэ, — отвечал он. — Золото слишком мягкое. Оно учит понимать форму, но ненавидеть блеск. Моряки любят блеск. Им нужны золотые монеты. Мне нужна правда веса.

К исходу третьей недели плот был готов. Назвали они его «Ржавчина» — в честь старой катаны Алессандро, которая осталась где-то на дне вместе с кораблем ван дер Меера. Наступил момент погрузки. Юкико попыталась поднять Алессандро. Вес его иссохшего тела всё равно оставался неподъемным для истощенной женщины с незажившим переломом руки. Она надорвалась сразу — упала на колени, тяжело дыша, кровь выступила на швах повязки.

— Нет, — отрезала она, пресекая его попытки помочь голосом. — Жди.

Она ушла в джунгли. Вернулась через час с пучком толстых лиан и двумя толстыми палками. Соорудила волокушу. Положила туда циновку, сверху — Алессандро. Впряглась сама. Путь от берега до воды превратился в пытку. Мелкий коралловый песок забивался в рот, скрипел на зубах. Каждый шаг отзывался болью в её позвоночнике. Алессандро видел только её ноги, ступающие по острым ракушкам. Кровавые следы тянулись за ними яркой пунктирной линией.