Пепел и кровь
Я не считал себя хорошим человеком.
После службы – тем более.
Но одно дело – понимать, что ты способен убить, и совсем другое – сидеть потом в темноте, чувствуя, как в складках одежды засыхает чужая кровь.
Надя тихо фыркнула у привязи.
Я поднял голову.
Ветер изменился. Стал теплее. Чуть живее. Ночь уходила.
К рассвету я свернул лагерь, закрепил поклажу и вывел верблюдицу дальше на запад. За спиной остались три едва заметных холмика и клочья следов, которые вскоре всё равно сожрёт песок.
Когда солнце поднялось над дюнами, пустыня снова выглядела безмятежной.
Словно ночью здесь не происходило ничего.
Словно не было крови, криков, выстрелов и чужих глаз, полных последнего животного страха.
Только я уже знал: назад дороги больше нет не только из-за Артура. Что бы ни ждало меня у зиккурата, оно уже начало расчищать к себе путь через смерть.
И всё же я шёл вперёд.
Пятый день пути доконал меня почти полностью.
Сначала ушла злость. Потом страх. Потом даже усталость перестала быть чем-то отдельным и превратилась просто в состояние тела, в его новую норму. Осталась только тупая, вязкая необходимость переставлять ноги, следить за водой, не выпускать повод и не давать себе лечь на песок хоть на минуту дольше нужного.
Компас начал сходить с ума ещё утром.
Стрелка крутилась, дёргалась, будто под землёй шевелилось что-то огромное и невидимое, сбивающее сами направления. Карта тоже перестала быть надёжной опорой – я смотрел на неё, но всё чаще ориентировался уже не по ней, а по ощущению, которое трудно было назвать иначе как зовом.
Именно тогда волчонок снова появился.
Он шёл впереди, иногда замирая на вершине очередного бархана, оборачиваясь и дожидаясь меня. Чёрный, маленький, нереальный на фоне расплавленного золота песков. Если бы я увидел его в первый день, то, наверное, ещё попытался бы убедить себя, что это мираж. Теперь – нет.
Слишком часто он являлся именно там, где дорога снова начинала смыкаться вокруг меня.
Солнце уже клонилось к закату, когда я увидел его.
Сначала подумал, что это ещё одна игра воздуха.
Но миражи плывут.
Они дрожат, распадаются, отступают по мере приближения.
Это – нет.
Зиккурат.
Он поднимался из песка, как давно забытая часть самой земли. Ступенчатый, массивный, слишком правильный для природы и слишком древний для человеческой памяти. Шестьдесят на шестьдесят метров – цифра из папки вдруг обрела плоть, камень и тень. Большая часть сооружения всё ещё покоилась под песком, но верхние террасы и вход были очищены, словно сама пустыня веками обходила это место стороной.
Я остановился.
Надя тоже.
Даже она почуяла что-то неладное – вытянула шею, фыркнула и нервно переступила передними ногами.
Камень зиккурата был не жёлтым и не серым, как я ожидал, а тёмным, с едва заметным красноватым оттенком, будто когда-то впитал в себя не только солнце, но и кровь. Вдоль стен тянулись выцветшие символы. Некоторые напоминали клинопись, другие – рисунки, третьи были похожи на знаки, которые человеческая рука и придумать-то не должна была.
Я подошёл ближе и провёл ладонью по поверхности.
Камень оказался тёплым.
Не от солнца – иначе нагрелся бы весь, до обжига. Нет. Это было другое тепло. Глубинное. Словно внутри сооружения всё ещё тлело что-то древнее, не погасшее до конца.
Пальцы сами скользнули ниже, по выщербленным линиям.
И мне вдруг показалось, что некоторые знаки я почти понимаю. Не читаю – скорее узнаю, как человек узнаёт чужой язык из сна.
Врата.
Тень.
Кровь.
Сон.
Я отдёрнул руку.
Сердце тяжело ударило в грудь.
– Нет, – пробормотал я себе под нос. – Нет. Я не понимаю это. Не понимаю.
Но мир уже и не требовал от меня рациональности. Он просто медленно, шаг за шагом, снимал с вещей привычные маски.
Вход располагался выше, на одной из верхних террас. Я поднялся туда осторожно, не сводя глаз с проёма. Массивная дверь, которую я видел на фотографии, была здесь – реальная, чёрная, покрытая рельефом и той же вязью древних символов. В центре – углубление.
Ровно под форму бронзового диска.
Я достал ключ.
На вечернем воздухе металл вдруг стал ещё холоднее. Настолько, что кожу пальцев свело.
– Ну вот, – прошептал я. – Либо я богат, либо мёртв.
Я вставил диск в выемку.
Ничего не произошло.
Ни света. Ни грохота. Ни магии. Только тишина.
Я нахмурился, сильнее надавил на дверь – и в ту же секунду плита ушла внутрь так легко и неожиданно, будто только этого и ждала.
Я потерял равновесие.
Камень под ногами сорвался.
Мир качнулся, небо исчезло, и я полетел в темноту.
Глава 3 Зиккурат
Я пришёл в себя не сразу.
Сначала вернулась боль. Глухая, расползающаяся по телу, как холодная вода по одежде. Потом – тяжесть в груди, будто на меня насыпали камней. И только после этого пришло понимание, что я лежу лицом вниз на чём-то твёрдом, шершавом и очень холодном.
Я открыл глаза.
Ничего.
Тьма была такой плотной, что на миг показалось, будто я ослеп. Я машинально дёрнулся, попытался подняться – и тут же зашипел сквозь зубы. Ладони саднило. Правое плечо прострелило болью. В колене что-то нехорошо хрустнуло.
Живой.
Пока живой.
Я перекатился на спину и несколько секунд просто лежал, дыша через рот. Воздух здесь был сухой, пыльный, с привкусом старого камня. И ещё в нём чувствовалось что-то странное – не запах даже, а привкус, как бывает перед грозой, когда железо будто проступает на языке само собой.
Сверху, очень далеко, тянуло холодом.
Блин надо же было так не удержаться и свалится непонятно куда. А если было бы выше ? Нужно быть предельно внимательным. Спуск не сильно крутой и если постараться то получится выбраться. Эта мысль почему-то немного отрезвила.
Я сел, упёрся спиной в стену и заставил себя осмотреться на ощупь. Рюкзак нашёлся почти сразу, в паре шагов. Повезло. Если бы он улетел дальше по галерее или в какую-нибудь трещину, на этом мои великие поиски артефактов бы и закончились.
Пальцы плохо слушались. Молнию я расстёгивал дольше, чем следовало. Наконец нащупал фонарь, щёлкнул кнопкой – и узкий жёлтый луч прорезал темноту.
Галерея.
Длинная, каменная, уходящая вниз под едва заметным уклоном. Стены были сложены из огромных блоков, подогнанных так плотно, что в щели не вошёл бы и нож. Потолок терялся в черноте. Пол местами был гладким, вытертым, а местами – исцарапанным.
Я медленно поднялся.
Тело протестовало, но держало. Уже хорошо.
Свет фонаря дрожал не только от руки – воздух впереди тоже казался чуть подвижным, словно в глубине прохода что-то мерцало. Я нахмурился, шагнул вперёд, и в ту же секунду с обеих сторон один за другим вспыхнули факелы.
Я замер.
Ни искры. Ни звука кремня. Ни чьего-то движения.
Просто сухие древки, торчавшие из камня, в один миг ожили, и по ним побежало тусклое сине-золотое пламя.
Несколько секунд я смотрел на них, не моргая.
Потом нервно усмехнулся.
– Всё. Приехали, Лёха. Теперь даже врать себе поздно.
Никакого разумного объяснения этому не было. Ни газа, ни скрытого механизма, ни дешёвого фокуса. После всего, что случилось за последние дни, я ещё цеплялся за привычную мысль, что миру можно найти нормальное объяснение. Теперь эта мысль треснула окончательно.
Магия существовала.
Не в сказках, не в легендах старух, не в пьяных байках на казарменной кухне.
Здесь.
Подо мной.
В этом проклятом каменном брюхе.
Я двинулся дальше, уже медленнее.
По мере спуска стены начали оживать. Сначала я думал, что это просто неровности кладки, следы времени. Но свет факелов ложился под другим углом, и на камне проступали рельефы. Целые полосы фресок, барельефов и резных знаков.
Люди в длинных одеждах, стоящие кругами вокруг чего-то, похожего на солнечный диск. Воины с копьями и кривыми щитами. Волки – не звери, а именно волки, слишком большие, слишком гордые, с глазами, инкрустированными чёрным камнем. А дальше – фигуры, от которых по спине пошёл холод.
Горбатые тела.
Крылья.
Слишком длинные руки.
Когти.
Я остановился и поднял луч выше.
Дарги.
Я не знал, откуда взялось это слово. Просто знал. Как будто кто-то вложил его мне в голову раньше, чем я успел подумать сам.
В тот же миг внутри, под самыми рёбрами, что-то неприятно сжалось.
Я резко обернулся.
Позади никого не было.
Только факелы, камень и мой собственный сбившийся вдох.
– Спокойно, – пробормотал я. – Просто шок. Ударился башкой. Сейчас ещё не такое полезет.
«Нет».
Голос не прозвучал ушами. Он возник сразу в сознании – негромко, ровно, слишком отчётливо, чтобы спутать его с собственной мыслью.
«Твоя голова здесь ни при чём».
Я вскинул ружьё раньше, чем успел испугаться по-настоящему.
На повороте галереи сидел волчонок.
Тот самый.
Маленький, чёрный, будто вырезанный из тени. Красные глаза смотрели спокойно, без звериной настороженности. Он не рычал, не скалился, не шевелил ушами. И от этого было только хуже.
– Нет, – сказал я хрипло. – Нет. Этого не может быть.
Волчонок поднялся.
«Может».
Я почувствовал, как по позвоночнику медленно, позвонок за позвонком, поднимается холод.
– Ты у меня в голове.
«Пока так проще. Следуй за мной.
– Кто ты?
«Тот, кто слишком долго ждал».
Он развернулся и пошёл вниз по галерее, не оглядываясь.
Я стоял на месте.
Любая нормальная часть моего сознания требовала развернуться, найти выход, вытащить себя наружу и бежать от этого места как можно дальше. Но нормальная часть сознания уже проиграла – ещё там, наверху, когда я вставил ключ в дверь и полетел в темноту. Теперь у меня оставалось только одно: идти вперёд и надеяться, что ответы стоят того, чтобы за них умереть.
Я пошёл следом.
– Если это какой-то морок, то очень убедительный, – сказал я, сам не понимая, зачем говорю вслух. Наверное, просто чтобы слышать хоть чей-то голос, кроме этого чужого шёпота в голове. – И если ты умеешь говорить, может, начнёшь с главного? Что это за место?
«Место, которое держит то, что нельзя было оставить в мире».
– Очень ясно. А попроще?
Волчонок на ходу чуть повёл ухом.
«Хорошо. Тогда слушай. Это один из Девяти Домов Печати. Когда мир треснул под натиском даргов, люди и их союзники не смогли победить. Они смогли только запереть».
Даргов ?
«Не их самих. Даргов остановить не смогли. и потому заперли поток. То, с помощью чего они взаимодействовали друг с другом. Магия без нее они быстро пали.. И чтобы ее запечатать было возведено Девять Домов б на узлах силы. В каждом – печать. В каждой печати – жертва. В каждой жертве – воля, которой должно было хватить до времён, когда потомки окрепнут и смогут дать отпор новым захватчикам. И стоит магии вернутся разу придет и тьма что окружает миры.
Я сглотнул.
– А если потомки так и не станут гототвы?
На этот раз он ответил не сразу.
«Тогда печати падут без их воли».
Мне очень не понравилось, как это прозвучало.
Фрески по сторонам менялись. Теперь на них были не сражения, а строительство. Огромные ступенчатые сооружения, фигуры жрецов, волки у алтарей, связки рун, высеченные прямо в камне. И везде повторялся один знак – круг, рассечённый тремя расходящимися линиями. Почти тот же, что я видел на ключе.
Я поднял фонарь выше.
– Эти волки… такие же, как ты?
«И да и нет. Они все мои братья и сестры по отцовской линии, но значительно слабее меня.».
Проход расширился. Впереди замаячил слабый синий свет, не похожий на факельный. Воздух сделался холоднее.
И я вдруг понял, что не хочу идти дальше.
Смешно. До этого я пробирался по пустыне, закапывал трупы, лез в древний зиккурат ради шанса разбогатеть, а здесь, в каменном коридоре, страх наконец догнал меня по-настоящему. Без лица. Без формы. Тот самый страх, от которого у человека появляется простая, животная мысль: если сейчас остановиться, всё ещё можно повернуть назад.
Но было поздно.
Мы вышли в зал.
Он оказался меньше, чем я ожидал после такого пути. Не храм, не гробница, не подземный дворец. Скорее преддверие. Караульный покой перед чем-то большим.
В центре стоял трон из чёрного камня. Не роскошный, а тяжёлый, почти грубый, будто его высекли из цельной скалы и поставили здесь не для величия, а для власти. На троне сидел скелет.
Не груда костей. Не останки. А живой.
В истлевших латах, поверх которых ещё держались клочья тёмного плаща с золотой нитью. На черепе покоилась корона старого образца – широкая, тяжёлая. А в глазницах горел холодный синий свет.
Я остановился так резко, что чуть не споткнулся.
Ружьё поднялось само.
Скелет медленно повернул голову.
– И это мой потомок?, – произнёс он сухим, почти человеческим голосом, Только стоял и смотрел.
Не знаю, сколько прошло – секунда или полминуты. В такие мгновения время идёт не как обычно. Оно сжимается в точку.
Потом я услышал собственный голос:
–Похоже мне снится плохой сон. Наверно мое тело все еще лежит у входа в гробницу, а это просто кошмар.
Синий огонь в его глазницах дрогнул.
– Было бы проще, – сказал мертвец. – Но нет. К сожалению для нас всех это не сон.
Волчонок сел у подножия трона.
«Он всегда плохо встречает гостей».
– А ты, – продолжил скелет, не сводя с меня взгляда, – слишком похож.
– На кого?
Молчание.
Потом мертвец медленно поднялся. . Кости двигались неторопливо, почти церемонно. В нём не было дёрганой мертвечины. Он вставал как человек, привыкший, что все вокруг ждут, пока он соизволит подняться.
– На того, кто уже однажды погубил себя ради мира, – произнёс он. – И, возможно, собирается повторить эту глупость через кровь.
Я перевёл взгляд на волчонка.
– Объясняй. Нормально. Сейчас.
Умбрис посмотрел на меня своими тёмно-красными глазами.
«Перед тобой Вейн. Последний император эпохи магии. Тот, кто замкнул печать этого дома собственной кровью и душой. То, что ты видишь теперь, – не жизнь и не смерть. Лишь остаток воли и магии, удержанный близостью печати и долгим соседством с той силой, которую он сам помог связать».
– То есть это…
– Лич, если тебе так легче, – сказал скелет. – Хотя я всегда находил это слово вульгарным.
Почему-то именно это замечание выбило из меня первый настоящий нервный смешок.
– Конечно. Почему бы и нет. Пустыня, говорящий волк, бессмертный император… Чего мелочиться.
– Ты держишься лучше многих, – заметил Вейн. – Некоторые начинали молиться. Некоторые мочились под себя. Один пытался убедить меня, что он простой ревизор и тут он по ошибке.
– И что с ним стало?
– Он умер ревизором.
Умбрис раздражённо шевельнул хвостом.
«Мы теряем время».
– Время, – повторил я. – Да. Хорошо. Тогда по порядку. Почему я здесь? Почему ты притащил меня сюда? Почему подкинул мне папку ведь это был ты ? И какого чёрта я должен верить хоть одному вашему слову?
На последних словах голос у меня сорвался. Не от храбрости. От усталости, боли и ярости, которую уже некуда было девать.
Умбрис ответил сразу:
«Потому что у тебя не осталось ничего, кроме правды, какой бы она ни была».
Это ударило точнее, чем хотелось бы.
– Не уходи в загадки, – процедил я.
«Хорошо. Я искал носителя крови Вейна. Долго. Слишком долго. В вашем мире остались сотни обрывков рода, но почти все они выродились: кровь размыта, воля слаба, душа глуха. В тебе кровь сильнее. Ты увидел меня. Ты смог дойти сюда, чем доказал свою силу воли – А папка?
«Её путь изменил я. Не документами. Людьми. Случайностями. Желанием. Страхом. Тебе кажется, будто тебя привела сюда ошибка. Но ошибки – самый древний инструмент судьбы».
– Красиво сказано, – буркнул я. – Только пахнет манипуляцией.
– Потому что это она и есть, – неожиданно сказал император. – Не обольщайся. Умбрис никогда не был добрым. Даже когда я был еще жив. Просто у него были правильные враги.
Волчонок оскалился, но промолчал.
Я перевёл дух.
– Ладно. Допустим. Что дальше?
Мертвец развернулся вполоборота и указал костяной рукой себе за спину. Там, за троном, виднелся высокий проход, перекрытый чем-то вроде каменной завесы, на которой слабо мерцали те же знаки, что я видел в галерее.
– За этой преградой, – сказал он, – внутреннее святилище. Средоточие здешней печати. Там удерживается клинок, в который была впряжена часть моей души и воля Умбриса. Он не просто замыкает узел. Он распределяет и гасит то давление, которое иначе давно бы прорвало этот мир изнутри.
Он сделал паузу.
– Но ни одна печать не вечна. Умбрис истончается. Я тоже уже не тот, кем был даже сто лет назад. Связи ветшают. Руны слепнут. Если узел падёт сам по себе, наружу выйдет не просто магия. Высвободится такая сила, что уничтожит все живое. Каждый узел будет напоминать центр ядерного взрыва.
Я медленно покачал головой.
– Подожди. Ты хочешь сказать, что если я ничего не сделаю, всё само рванёт к чёртовой матери?
– Не сегодня. Может, не завтра. Но скоро – по меркам клятв, а не людей.
– И только я могу это исправить?
– Только носитель моей крови может разомкнуть печать по праву, а не сломать её, – ответил Вейн. – Но право ещё не делает человека достойным.
Вот тут всё стало на свои места.
Не до конца. Но достаточно, чтобы понять главное. Я не нашёл сокровище.
Я влез в древний механизм, который держится на мёртвом императоре, полупрозрачном волке и какой-то проклятой родословной, о которой не просил.
Очень захотелось сесть прямо на камень и долго, матерно смеяться.
Вместо этого я спросил:
– А если я просто развернусь и уйду?
Мёртвый император смотрел на меня долго.
– Тогда ты уйдёшь с знанием, которое нельзя вынести наружу просто так. А я не имею права тебя выпустить, или впустить слабого наследника к печати.
– То есть убьёшь.
– Если понадобится.
Я повернулся к Умбрису.
– Ты всё это знал. И всё равно притащил меня сюда.
«Да».
– Даже если бы я умер по дороге?
«Да».
– Даже если бы меня прирезали те трое в пустыне?
Умбрис на миг отвёл взгляд.
«Тогда я искал бы дальше».
От этой честности стало не легче, а хуже.
Я вдруг понял, что не ненавижу его до конца только по одной причине: если он врёт, я уже мёртв; если не врёт – выбора у него было не больше, чем у меня.
– Славно, – сказал я. – Просто замечательно.
Я поднял ружьё повыше, хотя прекрасно понимал, насколько жалко оно выглядит в этом зале среди рун, теней и двух древних чудовищ.
– И что за испытание?
Синий огонь в глазницах императора будто стал ярче.
– Я должен увидеть, что в тебе сильнее: страх, жадность или воля. Слова здесь ничего не стоят. Кровь – немного больше. Так что да, потомок, всё будет просто. Ты попытаешься пройти мимо меня. Я попытаюсь решить, имеешь ли ты на это право.
– Очень утешительно.
– Цени хотя бы прямоту.
Он вытянул руку.
Сначала мне показалось, что воздух перед ним просто потемнел. Потом из тьмы начала проступать форма – длинное древко, окованное потускневшим металлом. Посох. Не сияющий и не «великий», как в дешёвых романах. Старый. Тяжёлый. Такой, которым не колдуют напоказ, а ломают кости.
У вершины, между чёрными зубцами, тлел кристалл с мутным синим светом.
– Магии во мне осталось немного, – сказал Вейн. – И это твоё счастье. При жизни я бы даже не встал с трона.
– Спасибо, успокоил.
На самом деле меня уже трясло.
Не красиво. Не героически. Мелкой, позорной дрожью, которую почти невозможно унять. Я чувствовал собственный пульс в пальцах, в висках, в дёснах. Всё тело требовало одного: выжить. Любым способом.
Хорошо знакомое чувство.
На службе я видел его у других. Иногда – в зеркале.
И вот это, пожалуй, удержало меня от паники. Не честь. Не отвага. Привычка. Если уже страшно, значит, поздно спорить со страхом. Надо просто делать следующее движение.
Император шагнул вперёд.
Пол под ним даже не скрипнул.
Я вскинул ружьё.
Первый удар посоха пришёлся не в голову, как я ожидал, а по стволу. Вейн бил расчётливо, как опытный боец: не убить сразу, а выбить оружие, сбить ритм, посмотреть, как я реагирую.
Лязгнуло так, что у меня отдало в зубы. Руки онемели до локтей. Я отшатнулся, едва удержав ружьё.
Император не бросился добивать.
Он кружил медленно, почти лениво.
– Ты держишь хват как человек, привыкший стрелять, а не сражаться, – заметил он. – Кто ты был в своём маленьком мире? Писарь? Охотник? Человек, которому дали форму и велели пугать должников?
Это попало в цель.
Я сам не заметил, как оскалился.
– Сержант инспекционной службы.
– Почти то же самое.
Он снова ударил.
На этот раз снизу, под руки. Я едва успел дёрнуть ружьё, и посох скользнул по цевью, сорвав кожу с костяшек. Боль была настоящая, ясная. Такая боль помогает. Она вымывает лишние мысли.
Я отступил вбок, выстрелил почти не целясь.
Грохот раскатился по залу.
Заряд ударил мертвеца в грудь. Его качнуло. Несколько костяных пластин и клочья истлевшей ткани разлетелись по полу. Синий огонь в глазницах дрогнул, а кристалл на посохе на миг потускнел.
Не бессмертный.
Просто древний.
А древнее, как я уже успел понять, тоже ломается.
Я выстрелил снова.
На этот раз он ушёл в сторону неожиданно легко – не так, как двигается тяжёлое тело, а так, как двигается привычка к бою. Посох скользнул вниз, ударил по стволу, и ружьё едва не вывернуло у меня из рук. Я отступил, поскользнулся на мелком крошеве кости и только чудом не рухнул.
– Уже лучше, – сказал Вейн. – Теперь хотя бы видно, что ты хочешь жить, а не просто возмущаешься обстоятельствами.
– А ты, значит, проверяешь характер? – выдохнул я.
– Я проверяю, останется ли от тебя что-нибудь, когда страх обглодает всё лишнее.
Он шагнул ближе.
Я отступил ещё на полшага и вдруг понял простую вещь: если продолжу пятиться, он загонит меня к стене и добьёт без всякой магии. Вейн тоже это знал. В его движениях не было спешки. Только расчёт.
Это злило сильнее страха.
Меня всю жизнь кто-то загонял к стене. Артур – долгами. Служба – приказами. Болезнь матери – безнадёжностью. Теперь ещё и дохлый император решил, что может отмерять мне последние шаги.
Нет уж.
Я резко ушёл вбок, выстрелил почти в упор не в грудь, а в руку с посохом. Заряд сорвал с костяного запястья два пальца. Посох глухо стукнулся о камень, но не выпал. Синий огонь в глазницах мертвеца полыхнул ярче.
И вот тогда он действительно разозлился.
Не закричал. Не бросился. Просто стал быстрее.
Посох описал короткую дугу и ударил меня под рёбра. Из лёгких вышибло весь воздух. Я согнулся, ослеп на секунду от боли и только по какой-то тупой животной привычке успел отдёрнуть голову, когда второй удар шёл уже в висок.
Наверное, именно в такие секунды человек и понимает, что смерть – это не высокие слова и не красивая пауза. Это просто один пропущенный удар.
Я рванулся вперёд, почти влепился в него плечом, вцепился свободной рукой в древко посоха и дёрнул на себя.
Кости у него были холодные. Сухие. Но хватка – железная.
Мы на миг застыли почти вплотную. Синий огонь в его глазницах оказался совсем рядом.
– Вот теперь, – произнёс он тихо, – я начинаю видеть в тебе родство.
Я ударил лбом в череп.
Глупо. Грязно. Больно до искр в глазах.
Но сработало.
Голова мертвеца дёрнулась. Хватка ослабла ровно на столько, сколько было нужно. Я вырвал посох, отшвырнул его в сторону и шарахнул прикладом снизу вверх в челюсть. Череп щёлкнул. Половина зубов осыпалась по ступеням трона.
Вейн отступил на шаг.
Я ещё никогда в жизни не дрался с мёртвым императором, но дрался с людьми, которые были сильнее меня. Принцип везде один: если не можешь победить красиво, побеждай мерзко.
Он снова двинулся ко мне – уже без посоха, с пустыми костяными руками. И вот здесь стало ясно, что при жизни этот человек действительно знал толк в войне. Никакой суеты. Никаких широких замахов. Короткие, точные движения. Захват. Срыв равновесия. Удар туда, где живое тело ломается быстрее всего.
Мне пришлось забыть про страх и думать только о следующем вдохе.
Я пропустил удар в плечо. Что-то внутри нехорошо хрустнуло. Вцепился ему в предплечье. Получил коленом – вернее, тем, что у скелета заменяло колено, – в бедро. Мир качнулся. Я вбил локоть в сочленение его руки. Кость треснула. Он будто и не заметил. Схватил меня за ворот, рванул на себя и с такой силой впечатал в основание трона, что у меня потемнело в глазах.