В объятиях глициний

Знаешь, обычно в семейных драмах, где один из супругов умудряется пырнуть ножом другого, сажают в тюрьму, но почему это не делают с теми, кто доводит до несчастного случая всего лишь словами. Ведь порой слова острее ножа... Однако, поверь это упущение законодательной власти не способно ограничивать мое желание добровольно приковать себя в собственной тюрьме отчаяния и боли. И это еще хуже, ведь выхода из такого заточения нет.

Прости меня, Адам. Прости, ведь я себя простить так и не смогла…»

Слезы перекрывали мне доступ к моим писаниям, огромный ком обид и боли застрял в горле, не желая покидать мою душу. Воздух в комнате стал тяжелым, густым, и казалось, что я задыхалась в собственной скорлупе отчаяния. Темнота, которая укрыла комнату безысходностью, нагнетала, а сердце, долгое время молчавшее, вдруг забилось так сильно, словно вот-вот взорвалась бы, как ракета, отсчитывающая последние секунды перед стартом.

Это испытание оказалось слишком болезненным. Но первый шаг был уже сделан. А назад… назад пути не было.

Балкон. Ветер пробирался между пальцами, играя с волосами, словно хотел успокоить разбушевавшийся ураган чувств внутри. Полумрак затягивал все вокруг в мрачный кокон. Дядя Артур стоял рядом, неподвижный, как статуя, с потемневшим от мыслей лицом. Между нами догорали письма — письма невысказанных слов. Их огонь отражался в наших глазах, как последний всплеск того, что было недосказано.

Я чувствовала себя загнанным зверем, который спрятался в угол, не понимая, как выбраться на свет. Это существо, этот испуганный, потерянный зверек, который когда-то был Эллой, метался внутри меня. Он хотел снова стать человеком. Он цеплялся за этот огонь, за шорох пепла, за шепот ветра.

Мои глаза горели ярким светом, отразившимся от последних языков пламени. Щеки заливали реки горячих слез, которые, казалось, уже иссякли. Губы, изогнутые в мучительной гримасе, что-то тихо молвили, глядя на догорающее письмо. Если бы кто-то мог прислушаться, то смог бы уловить ноты скорби и отчаяния, напоминающий тихий вой потерянного звереныша, который не знал как ему быть дальше…

Кто бы мог подумать, что всего один лист бумаги способен пробудить то, от чего я так отчаянно убегала все это время? От самой себя. От той, которую я пыталась забыть, утопить, уничтожить вместе с потерей Адама.

Мы молчали, стоя на холодном балконе, отстраненные от всего мира. Я и дядя Артур. Двое людей, каждый из которых был заперт в своем собственном мире боли. Пламя догорало, а пепел уносился ветром в ночь, будто забирая с собой наши слова, наши страхи, наши невысказанные чувства.

В этот момент молчание связывало нас крепче любых слов.

Первый шаг дался мне с невероятным трудом, и вместо обещанного облегчения я словно выдрала последний, еще нетронутый клочок сердца, оставшийся уязвимым за хрупкой оболочкой. Этот клочок я оберегала от беспощадных когтей боли, боясь, что без него потеряю последние нити, связывающие меня с реальностью. Я позволила чувствам поглотить меня, уверенная, что для заживления нужно дать времени заполнить эту рану, чтобы она покрылась коркой, способной исчезнуть в будущем, оставив за собой всего лишь шрам нестерпимой тоски. Но вместо ожидаемой регенерации боль с голодным аппетитом разрывала меня изнутри.

Я закрылась не только от мира, но и от себя самой, укрывшись в коконе собственной изоляции. Там, в глухой тишине, где не было никого,кроме меня и моих мучений, я старалась сохранить себя, но в действительности лишь теряла. Однако беда, как всегда, не приходит одна. Новая волна самобичевания обрушилась на меня с силой опытного хищника, который терпеливо выслеживал и безжалостно нападал на свою истощенную жертву.

Все началось с очередного возвращения Рафаэля из деловой поездки. Я намеренно игнорировала его несколько дней, не желая впускать в свой круг отчаяния. Последние несколько недель наше общение превратилось в странный танец — мы словно зеркалили друг другу наши внутренние страдания, подсознательно усиливая их.

Вначале это давало иллюзию спасения — он знал боль, и я знала ее; мы казались единственными людьми, способными понять друг друга. Но вскоре это стало играть против нас: наши раны, слишком глубокие, настойчиво просили обратить на них внимания, а мы, не желая разговаривать о них, лишь усиливали власть боли над нами. Мы были слишком разбиты, чтобы поделиться своими страданиями, поэтому тяжесть прошлого, которую мы ощущали рядом друг с другом стала невыносимой.

Рафаэль не сдавался. Он с завидным упорством пытался найти ключ к моей душе, но я каждый раз предпочитала менять замки, не позволяя ему проникнуть за мой защитный барьер. Его настойчивость лишь раздражала меня — не потому, что я не хотела открыться ему, а потому что знала: за этим барьером нет ничего, кроме хаоса и обломков меня самой.

Но избегать проблему — все равно что закрывать глаза перед приближающимся штормом. Она не исчезнет. Рано или поздно нам предстояло столкнуться лицом к лицу с нашей общей болью. И это действительно меня пугало.

Как мы дошли до этого? Как и многие: один из нас пытался шагнуть в будущее, а другой отчаянно держался за прошлое, боясь даже взглянуть на свалившееся на него новое счастье. Я никогда не думала, что любовь снова постучится в мою дверь. Этот поворот судьбы казался мне самым коварным, самым предательским. Я привыкла пресекать на корню любые проявления нежности, считая их попыткой прорваться через мой щит, но с Рафаэлем все оказалось иначе.

Моя душа жаждала впустить его в свое опустошенное пространство, но сердце и разум, словно единой стеной, закрывали проход, категорически отвергая саму идею новой любви. Я пыталась убедить себя, что чувства, зарождающиеся к Рафаэлю — это всего лишь обманчивая надежда на спасение. А использовать другого человека для укрощения своей боли, да еще такого, как Рафаэль, — я не имела никакого права.

После Нового года он неожиданно раскрылся для меня с новой стороны. Чуткий. Внимательный. Прямолинейный. Надежный. Добрый. Понимающий. Рафаэль был таким мужчиной, о котором мечтала каждая здравомыслящая женщина, уставшая от драм, истерик и интриг. Но для меня не существовало других мужчин. Я была замужем, и хоть смерть и разлучила нас, все же мою клятву преданности не смогла сломить даже она.

Мы с Рафаэлем много времени проводили вдвоем, словно забыв, что когда-то были частью других миров. Вначале мы думали, что просто стали друг для друга спасательным кругом, удерживающим нас на поверхности океана одиночества. Но все изменилось в момент, когда я решила приступить ко второму шагу на пути своего исцеления.

Прошло две недели с момента моего первого шага, и, как бы тяжело мне ни далось письмо невысказанных слов, я знала, что двигаться дальше необходимо. Именно поэтому я решила продолжить чтение дневника прабабушки Изабеллы. Ее записи стали для меня не просто откровением — это был словно тихий уголок, куда я могла убежать, чтобы разобраться в своих чувствах. Этот тайный мир принадлежал только мне, и я никому не хотела рассказывать о своей находке, даже Амелии, которая всегда была рядом.

Амелия часто звонила мне, чтобы узнать, как я держусь, и хоть с ее отъездом в Ереван наши вечера на балконе стали редкой роскошью, ее забота о моем душевном состоянии не ослабевала. Мне нравилось в ней то, что она единственная из моих родных не была зациклена на моем горе, а, наоборот, желала огородить от печальных воспоминаний, заменяя новыми приятными. На новой работе по поиску талантов у нее почти не оставалось свободного времени, но ночные телефонные разговоры заменяли нам личные встречи. Мы будто участвовали в соревновании "Кто первый заснет на линии", оставляя невысказанным то, что на самом деле занимало наши мысли.

Днем меня вытаскивал из моего кокона Рафаэль. Он сбегал от своего женского коллектива, чтобы провести время со мной. В его компании я не чувствовала необходимости надевать маску или ограждаться — он не задавал лишних вопросов и не копался в моих чувствах. Рафаэль стал чем-то вроде продолжения меня самой, человеком, который просто был рядом, не требуя объяснений.

Мы проводили время за прогулками у дома, просмотром черно-белых фильмов, приготовлением обедов и ужинов, обсуждением его юридических дел. Но было одно правило, которое мы словно негласно установили: мы не говорили о себе, своих планах, прошлом, чувствах или тревожных мыслях. Наши разговоры никогда не заходили на ту территорию, где могли всплыть уязвимые темы. Я не знала, что творилось у него на душе, и он не пытался узнать, что происходило у меня.

Этот молчаливый договор был удобен для нас обоих. Мы оставались незнакомцами, которые каким-то чудом понимали друг друга с полуслова. Но я начала задаваться вопросом: как долго можно было оставаться в этой неопределенности? Как долго нас бы устраивал этот замкнутый круг дружбы, который больше напоминал одиночество вдвоем?

И самое удивительное в этой ситуации было то, что решиться нарушить это хрупкое равновесие выпало именно мне.

Проснувшись с первыми лучами солнца, я потянулась за своей уже настольной книгой - дневником прабабушки. Рафаэль отъехал в Ереван по делам, поэтому до вечера у меня было много времени, чтобы осмыслить следующий шаг. Укутавшись в теплый плед и заварив себе кофе, я уселась на балконе, наблюдая, как солнечные лучи с детским азартом играют на ярко-зеленых деревьях, обволакивающих величавые горы. Немного погревшись в солнечных лучах и побыв наедине с природой, оживающей после долгой зимней дремоты, я приступила к чтению.

"30 января, 1966г.

Дорогой дневник, мне казалось, что письмо способно помочь мне отпустить хоть часть той боли, которая изнутри пожирает мою душу. Эта тоска настолько прожорлива, что готова поглотить меня с ног до головы, оставив за собой лишь мою еле заметную тень. Хотя, если честно, я уже сама неплохо с этим справляюсь. Каждый день мне приходится одевать маску безмятежности и идти на работу, общаться с родными, которые переживают за мое состояние, поддерживать дочерей, страдающих не меньше моего, и просто бороться с этим миром. Мне нужно из этого выпутаться, поскольку натягивать маску - не решение, а наоборот, усугубление моего состояния. Именно поэтому, я решила, что мне нужно поговорить с кем-то о своей боли. Я больше не могу держать в себе то, что уничтожает меня. Проблема только одна - кому я могу доверить свою душу? Ответ на этот вопрос словно снизошел мне с неба.

Недавно отец Андраник увидел меня у школы, и поинтересовался моим самочувствием. Он был очень дружелюбен и попросил прийти к нему на службу дабы очистить мою душу от тоски.

"Разве способны молитвы стереть из памяти любовь всей жизни?" Это первая мысль, которая пришла мне в голову. Я никогда не была особо верующим человеком, а после потери Георгия и вовсе начала считать Создателя личным врагом, не имеющим ни капли сострадания к своим детям. Мой разум туманила злость от несправедливости, и единственный кого я могла в этом винить - Бог. Все же мне нужны были уши, готовые меня выслушать и сердце, неспособное меня осудить. И священник отлично подходил по этим критериям, так и появился на свет мой следующий шаг.

Шаг 2

Найти незнакомого человека, которому комфортно будет излить душу. Желательно, чтобы он не был частью твоей жизни, ведь ты не способен перевесить свой груз невыносимой тоски на человека, который просто забудет о тебе через какое-то мгновение. Учитывая, что все в нашем городе знали друг друга, мой план казался невыполнимым, однако, божий дом, как бы я на него не была обижена, то место, где можно говорить, не переживая за то, что это могут услышать лишние уши.

Отца Андраника все знали как очень дружелюбного и начитанного человека. Не смотря на запрет церквей, он тайно крестил тысячи детей, пристроив каждому по одному личному ангелу. Он идеально подходил на роль незнакомца, поэтому на следующий день после случайной с ним встречи, я направилась на порог церкви, воскрешая в голове все мысли, губящие мою душу...

Наш разговор по душам длился несколько часов, однако, я не могла остановить поток выливающихся из меня слов, словно после этого разговора мне придется на веки забыть о человеческой речи. Отец Андраник своим теплым взглядом и словами будто воскрешал во мне потерянную любовь к жизни. Он, на мое удивление, не оправдывал поступок своего хозяина, заученной на все случаи жизни фразой: "Божьи пути неисповедимы". Наоборот, он понимал мою злость и разрешал мне ее испытывать, позволяя нелестно высказываться о нашем Создателе. Не могу сказать, что это помогло отпустить Георгия, но однозначно приятно получить поддержку незнакомого человека и найти виновника в случившемся. Порой нам необходим образ кого-то, кто возьмет на себя всю нашу злость, обиду и тревожность. И кто это может сделать лучше, чем наш собственный небесный отец, который страдает вместе со своим творением. Именно эта ситуация хоть и не излечила меня, но позволила сблизится с Господом, испытывая разный спектр эмоций, а не только любовь и благодарность. Оказывается Бог есть в сердце каждого из нас, нужно просто позволить ему там находиться, чтобы Он мог начать исцеление..."

Эти строки впервые заставили меня задуматься о Боге. В нашей семье тема религии никогда не становились предметом бурных обсуждений. Мы знали, что христианство — это первое, что получали по наследству в момент появления на этот свет. Это аксиома, подтвержденная с древних времен нашими предками и врагами. Христианство для нас, как вторая кожа: ее невозможно содрать, не уничтожив себя. Однако каждый человек понимает Бога по-своему. Для одних Он — молчаливый наблюдатель, для других — бескорыстный исполнитель желаний, для третьих — безжалостный тиран. А для кого-то что-то необъяснимое, символизирующее покой и надежду.

К какой категории относилась я? Сказать трудно. Но то, что я видела Его в искрящихся глазах Адама — это неоспоримый факт. В существовании Бога я никогда не сомневалась. А вот в Его добродетели — особенно после работы в детском онкологическом центре и потери Адама — сомнения были велики.

Почему даже в светском обществе люди так осторожны в разговорах о Боге? Словно боятся ненароком навлечь Его гнев. Но если Он действительно любит нас, то почему позволяет нам так страдать? Почему из-за ошибок двух грешников обречено мучиться все человечество? Неужели всепрощающий Бог может быть столь злопамятным?

Эти противоречия мешали мне глубже понять свою религию и свое отношение к Нему. Именно поэтому я решила отложить поход в церковь. Вместо этого я искала своего идеального незнакомца, и Рафаэль, как мне казалось, идеально подходил на эту роль.

Вечером он вернулся измотанный после утомительной поездки, с внушительной папкой новых дел под мышкой. В это время тетя Анна вновь собрала женщин для обсуждения важной темы — пеленания. Чтобы избежать превращения в манекен для этих увлеченных дам, Рафаэль сразу направился ко мне.

В руках он держал изящный синий горшок с глициниями, обвивающими тонкий изящный столб белого цвета. Они выглядели так, словно были выбраны для конкурса идеальных цветов. Протягивая их, он сказал:

— Ты, наверное, не знала, что первые глицинии в нашем доме появились благодаря твоему прадеду Георгию. Он их специально привез для твоей прабабушки Изабеллы, — говорил он не спеша, снимая с себя обувь и вешая пиджак на крючок. — Я знаю, что они тебе тоже нравятся, по крайней мере мне так казалось в детстве. Ты всегда на них смотрела с восхищением. Их вырастила моя мама специально для тебя. Но это совершенно другой сорт. Особенный, как и его новая владелица. Глициния сорта blue moon. Они морозостойкие, зимуют без укрытия, выдерживая самые критические морозы, — он особым тоном подчеркнул последнее предложение, словно намекая на мою способность выдерживать самые суровые испытания судьбы.

Только со временем я поняла, что этот, казалось бы, черствый мальчишка превратился в настоящего романтика. Он внимал каждому моему слову и умел ухаживать так красиво, что это бросалось в глаза даже в мелочах. Он непременно укрывал меня теплым пледом, когда становилось прохладно. Убирал мои непослушные кудри с лица, чтобы они не мешали, пока я работала вместе с ним над его очередным новым делом. Готовил еду и приносил стакан воды, когда я теряла счет времени, тщетно пытаясь начать писать книгу. Покупал мои любимые продукты, даже если я упомянула о них всего раз. Подготавливал рабочее место у ноутбука, убирая все отвлекающее, чтобы я могла сосредоточиться. Заставлял меня пить витамины и хотя бы изредка выходить на утреннюю пробежку, чтобы мое болезненное состояние осталось в прошлом. Даже помогал с уборкой, чтобы мой дом не превращался в хаос.

Рафаэль был немногословен, но в каждом его поступке можно было прочитать множество слов любви. Однако мне казалось, в тот момент, что все это — лишь забота о хорошем друге, а вовсе не любовь, которой я однажды запретила заходить в свое израненное сердце.

Именно в этот злосчастный день я решилась рассказать ему о случившемся с Адамом. Я должна была это сделать, чтобы перейти на третий шаг к исцелению. Но я не учла один важный нюанс: Рафаэль не был тем «идеальным незнакомцем», которого я искала. Он оказался несовершенной, но все же родственной душой…

— Спасибо за такой подарок. Передай маме, что ее руки творят настоящую магию с цветами, — сказала я, провожая гостя в гостиную.

— Ты не читала без меня? — спросил Рафаэль, заметив на столе рукописи прабабушки, которые остались без внимания после их находки. — Ты так и не узнала, кто была та женщина с письмами?

— Если честно, я была занята более важными делами, — ответила я, умолчав о разговоре по душам с дядей Артуром. Это была тайна его сердца, и я не имела право ее раскрывать.

— Тогда давай прочтем дальше. Это же так увлекательно, — с энтузиазмом предложил он, устраиваясь в мягком кресле.

— Глава 2. Женщина с рецептами.

Давным-давно, в доме, утопающем в глициниях, жила счастливая семья. Любящая пара растила единственную дочь в атмосфере тепла и заботы. Девочка росла сильной и уверенной в себе, четко понимая свои мечты и цели. Ее характеру и силе воли мог бы позавидовать любой мужчина.

В отличие от большинства сверстниц, ее мало интересовали домашние хлопоты, кулинария или романтические увлечения. Она предпочитала мужское общество, черпая из разговоров с ними много полезного, и выделялась умом, практичностью и расчетливостью. Но одного она не учла: ее сердце, как и у всякой юной девушки, было способно влюбиться.

Ее кавалер был от нее без ума. Он восхищался ее независимостью и уверенностью. Ему нравилось, что она не пыталась понравиться, а просто была собой. Однако их отношения разрушило нечто более сильное, чем взаимная симпатия, — родительская воля.

Он был единственным сыном, чья жизнь безоговорочно подчинялась желаниям его родителей. В день сватовства девушка была искренней, как всегда, и прямо призналась, что не любит готовить или заниматься хозяйством, но мечтает работать и верит, что вместе они добьются многого. Тогда она впервые столкнулась лицом к лицу с унижением.

Мать жениха не скрывала презрения: по ее словам, только «дефективная женщина» может ставить карьеру выше создания уюта. Кульминацией стала ее никудышность в кулинарии. Как могла армянская женщина не уметь готовить? Это было выше их понимания. Родители жениха назвали ее «мужчиной в юбке», а тактичные родители девушки, не выдержав потока оскорблений, выгнали сватов из дома.

Сердце девушки было разбито, особенно когда она узнала, что ее возлюбленный женился на своей подруге, одобренной родителями. И, конечно же, она умела искусно готовить.

Не выдержав унижения, девушка согласилась выйти замуж за слабого, но доброго парнишку, который был влюблен в нее с первого класса. Она не любила его, но он позволял ей оставаться собой, а его родители поддерживали и восхищались ею.

Так она вошла в привычную любящую семью, где никто не унижал ее достоинство. Однако готовить она все-таки научилась, благодаря урокам соседки — виртуозной хозяйки, способной творить кулинарные шедевры любой кухни мира. Вскоре ее блюда прославились на весь город, и все мечтали хотя бы раз попробовать их.

Теперь никто не осмеливался сказать, что она чего-то не умеет.

Так можем ли мы называть любовью чувства, где тебя не могут принять такой, какая ты есть? Можем ли считать любимым того, кто не готов за тебя постоять? И можем ли мы назвать слабым человека, который смотрит шире стереотипов, помогая своей половине вновь обрести уверенность?

— Интересно, о ком идет речь? У меня есть предположения, но давай обсудим это в конце.

— Хорошо, читай дальше, — согласилась я, разливая нам по кружкам вкусный чай с ароматом клубники.

— Глава 3. Женщины со свидетельством о рождении.

Дом с глициниями вмещал людей с добрым сердцем, но история этих двух женщин способна поразить любого, кто считал, что знает, что такое настоящая любовь.

Однажды к нам в дом въехала красивая и, казалось, счастливая пара. У них родился потрясающий малыш. Они души в нем не чаяли, жили скромно, но счастливо. Все изменилось, когда коварная смерть забрала главу семейства. Несчастный случай... Такое, увы, случается. Но никто не мог предположить, что эта трагедия раскроет тайны, которые мужчина тщательно скрывал от своей супруги.

Спустя какое-то время после его смерти жена получила тревожное письмо из маленькой деревни, откуда был родом ее муж. Писала любовница, настаивая о встрече. Женщина, собрав всю свою волю, решила поехать туда и встретиться с правдой лицом к лицу.

Что она чувствовала? Наверное, даже сама не знала. Срывать злость на умершем муже было бессмысленно. Тот, кого она знала, любил ее всем сердцем — она не сомневалась в этом. И все же, как можно простить подобное?

Оставив ребенка с соседкой, она отправилась в деревню, сославшись на необходимость уладить дела с домом, который якобы остался после мужа. Конечно, никакого дома там уже давным-давно не было — все было продано. Но там была эта девица.

Настроившись на конфронтацию, она приготовилась осыпать разлучницу проклятиями. Но все ее негодование растаяло, когда она увидела перед собой юную девушку с печальными глазами, которая совершенно не походила на коварную губительницу семейного счастья.

А потом она услышала ее историю. И поняла: настоящей разлучницей все это время была... она сама.

Все усложняло то, что девушка была беременна. Она умоляла помочь не ради себя — ее не волновала собственная репутация и все возможные слухи. Она переживала за ребенка. Ведь малыш, рожденный у незамужней женщины, был обречен на презрение и унижения. Девушка понимала, что это разрушит его жизнь, и была готова пойти на все, чтобы этого избежать.

Рафаэль остановился, переведя дух, и спросил:

— Может, что-то другое посмотрим?

— На самом интересном месте? Нет уж, читай дальше! — настаивала я, не в силах оторваться от такой невероятной истории.

Он вздохнул и продолжил:

— Девушка просила жену покойного мужа забрать ее ребенка и воспитать как своего. Она умоляла подарить ему жизнь без стыда за мать, без клейма незаконнорожденного. Она готова была отдать самое дорогое, что у нее осталось от любимого человека, ради его лучшей жизни.

Услышав их историю любви, женщина вдруг почувствовала к девушке уважение. Ту, которую она несколько часов назад готова была уничтожить, она теперь... полюбила.

И она согласилась.

Целых семь месяцев она играла роль беременной у себя в городе, скрывая правду. А когда девушка родила здорового мальчика, она забрала его к себе. Но не только его. Она забрала и девушку.

Соседка, единственная, кто знала о случившемся, помогла продать дом в деревне, а на вырученные деньги купить — квартиру в том же доме. Так две женщины, связанные любовью к двум мужчинам, стали близкими людьми.

Так может ли мужчина любить двух женщин одновременно? Можно ли назвать любовью готовность одной женщины впустить в свое сердце ту, которую любил ее муж? Можно ли назвать любовью то, что, казалось, нельзя простить и принять?

— Боже, какая история! Неужели это правда? — ошеломленно воскликнула я. — Кто же эти удивительные женщины?

— Эл... Элла, давай лучше переключимся на ужин, — попытался перебить меня Рафаэль, явно нервничая.

— Постой! Это такая потрясающая история! Неужели тебе не интересно, кто эти женщины? — я не собиралась сдаваться.

Рафаэль посмотрел мне прямо в глаза и тихо сказал:

— Я и так знаю.

Я замерла, ощущая, как в голове мелькали догадки, а сердце колотилось сильнее.