В объятиях глициний

После этого дня в семье остались только она и ее сын.

Женщина винила себя за то, что отпустила мужа с дочерью. Сын же винил себя за попкорн, который возненавидел всем сердцем, связывая его со смертью отца и сестры. Они жили в плену своей боли, не разговаривая о случившемся, ровно пять лет, пока однажды в жаркий июльский день этот мальчик не оказался у порога церкви.

Он перестал верить в Бога, проклиная Его за то, что Тот "не уследил" за его семьей. Но в душе он все еще ждал от Господа помощи. Священник, заметив его, сразу подошел. Он знал эту трагичную историю, ведь в маленьком городе ничего нельзя скрыть.

Мальчику было тяжело видеть жалостливые взгляды людей, которые напоминали о его беде. Ему хотелось исчезнуть. Хуже чем сама трагедия, может быть только постоянное напоминание о ней в глазах других людей.

И знаешь, что сказал ему священник? — Он посмотрел на меня, ожидая ответа. Я отрицательно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Он сказал: "Человеческая природа такова, что нам легче поверить, будто Бога нет, или что Он наш враг, чем попытаться разглядеть любовь в Его действиях, которые неподвластны нашему ограниченному разуму. Бог не отвечает за ошибки людей, но Он исцеляет раны, которые мы сами наносим друг другу.

Ты говорил, что в тот день у тебя была странная сыпь, которая исчезла сразу после аварии. Ты говорил, что твоя мама не смогла бы пойти в кино из-за домашних дел. Так что же получается? Если бы ты пошел, она потеряла бы всех троих… но ты остался с ней.

Бог сохранил тебя, чтобы ты стал ее опорой. Ты – ее радость и поддержка. Мы склонны видеть не только очевидную боль, но и игнорировать ту любовь, которая спасает нас от еще больших страданий".

На этом священник замолчал. Его лицо все так же светилось добротой.

— А что стало с этим мальчиком? Ему стало легче? — спросила я, вытирая слезы.

— А ты спроси у него сама. Он сидит рядом с тобой, — ответил он с лучезарной улыбкой, в которой таилось искреннее понимание моих чувств. — Вместо обвинений и претензий к Богу я смог впустить в свое сердце любовь и обрел покой. Теперь Его благословение со мной всегда.

Меня поразило, как этот человек, переживший в юном возрасте такую трагедию, смог не только сохранить веру, но и стать священником. Его взгляд, полный сострадания и тепла, наполнял меня неожиданной уверенностью.

Впервые за долгие годы мне искренне захотелось рассказать о том, что произошло с Адамом. Боль, которую я носила в себе больше двух лет, разрывала меня изнутри. Я винила себя в его гибели, не находила утешения и не могла поделиться этим ни с кем.

Но теперь мне казалось, что этот человек, переживший такое горе, смог бы понять… и принять.

— За месяц, как умер Адам, мы сильно повздорили. Я была так зла на него — особенно за его неспособность открыто говорить о своих чувствах и недовольстве, — начала я спустя несколько минут молчания, опустив взгляд в пол. — Он всегда пытался сгладить острые углы, избегал конфронтации, а я... Я хотела, чтобы мы могли, как нормальные люди, поговорить о проблеме, отпустить ее, а не замалчивать и притворяться, что все хорошо.

Я сделала паузу, чтобы собрать мысли, чувствуя, как внутри снова поднималась волна боли, обрисовывающая последние мгновения жизни с Адамом.

— Мы не могли завести детей. Я мечтала стать мамой, и он тоже хотел ребенка, — продолжила я, пытаясь подобрать слова, уместные в стенах церкви. — Но оказалось, что без специальных лекарств он не мог бы стать отцом.

Священник внимательно слушал, слегка склонив голову, будто пытаясь уловить не только мои слова, но и то, что скрывалось за ними.

— Адам принял это как знак свыше, — продолжала я дрожащим голосом. — Он считал, что если Господь даст нам детей, то это случится. А если нет, значит, такова Его воля. Но я... Я не понимала его. Я видела в этом только бездействие, равнодушие к нашей мечте. Ну что сложного в том, чтобы выпить таблетку? Я злилась, обижалась, и с каждым днем между нами росла эта пропасть.

Я вновь остановилась, чувствуя, как тяжело становилось дышать. Казалось, что воздух вокруг стал вязким, как будто мои легкие забыли, как функционировать.

— А потом он сдался и на радость мне начал лечение... Все вновь было хорошо между нами, пока я не получила звонок с его работы. У него случился инфаркт.

Эти слова застряли у меня в горле, как острые осколки.

— Оказалось, что у Адама всю жизнь были проблемы с сердцем. А я... Я не знала. Эти лекарства, которые могли бы нам помочь, были ему противопоказаны. Лечащий врач прямо сказал ему, что они могут быть смертельно опасны для него.

Мой голос дрогнул, и я почувствовала, как из глаз вновь хлынули слезы. Священник осторожно коснулся моей руки, молчаливым жестом призывая меня продолжить.

— Но убила его не болезнь. Не лекарства. Его убила я... Мое упрямство, моя неспособность понять, принять... А самое страшное — знаете, что? — Я всхлипнула, стараясь не потерять связь с реальностью. — Я поняла, что смогла бы жить и без ребенка. А вот без Адама — не могу. Господи, как же это все нелепо.

Все, что копилось во мне, вырвалось наружу с отчаянным криком:

— Если бы я только знала, что все так обернется... Я бы никогда...

Я не смогла закончить. Слова захлебнулись в рыданиях. Священник обнял меня, его присутствие словно давало право на слабость, но поток невыплаканной боли уже невозможно было остановить.

— Дочка, ты наказываешь себя за то, что невозможно было избежать, — мягко заговорил священник, его голос был полон сострадания и тепла. — Знаешь, настоящее христианство не заключается в страхе перед наказанием за несоблюдение заповедей. Истинная вера — это знание, что Господь всегда рядом, как твой самый верный и преданный друг. Мы не боимся Бога. Мы верим, что в Нем мы обретаем утешение и силу. Именно поэтому нас ведет не страх, а любовь.

Он сделал паузу, чтобы дать своим словам глубже проникнуть в мое израненное сердце.

— Если бы я думал так, как ты, смог бы я простить себя за тот самый попкорн, который стоил мне жизни отца и сестры? Конечно, нет. Я бы утонул в обвинениях, вине, боли, страхе и одиночестве. Этот путь не довел бы меня до добра. Так почему бы тебе не изменить вектор своих рассуждений? Ты любила и была любима. Это дар, который дан не каждому. Направь свою энергию на благодарность и любовь к этому человеку. Стань созидателем, а не саморазрушителем. Страдания и отчаяние только уничтожат все человеческое в тебе, поверить мне, я знаю.

Он взглянул мне в глаза, словно надеясь, что мои глаза тоже смогут увидеть истину, которую он хотел показать.

— Поверь мне, дитя мое, в нас заложена такая сила, что мы способны преодолеть любые беды, если позволим сердцу поставить на первое место любовь и благодарность. Ты не виновата. Просто на данный момент тебе легче сдаваться перед чувством вины, чем снова открыть свое сердце. Это нормально. Но не позволяй этому чувству выиграть. Ты — единственная, кто может усмирить его и идти по пути признания и любви. Запомни, страдания и самобичевание — это вовсе не доказательства настоящей любви…

Он тихо окрестил меня, словно последний раз окутывая своей заботой, и, почувствовав, что мне нужно остаться наедине с Богом, повернулся и направился к выходу.

Не могу точно сказать сколько времени я там просидела, рассматривая искусно расписанные потолки, но душа моя, словно очищаясь, с каждой минутой становилась легче. Речь священника пробудила во мне неведомые силы, как будто я наконец проснулась от долгого сна, и смогла попытаться простить себя за свои ошибки. Смогла бы я когда-нибудь обрести такую же духовную силу, как этот милый священник, который потерял практически все? Я не знала ответа. Но на тот момент мне стало намного легче. Откровение, случившееся после долгих лет молчания и забвения, освободило мою душу.

Возможно, я смогла бы простить себя, если перестала бы смотреть на все это через призму страдания, боли и мучений, через которую смотрела всю свою жизнь...

Все это время тетя Сильвия сидела позади меня, как нежный защитник моего покоя, не нарушая моего одиночества, но одновременно предлагая свою невидимую поддержку. Я совсем забыла, что пришла сюда с ней, но теперь, когда ее присутствие вновь наполнило мое сердце, мне было приятно осознать, что она рядом.

Я подошла к ней и обняла крепко, словно мы стали свидетелями наших израненных сердец, боль которых способен был понять не только Господь, но и мы сами. Она видела насквозь мою трагедию, а я ее, будто мы проживали одну боль на двоих. Так в полной тишине и понимании, мы и направились к себе домой.

На ступеньках дома, мы увидели Сюзи в длинном белом платье и джинсовой куртке. Ее малыш уже совсем скоро должен был появиться на свет — это было очевидно по внушительным размерам ее живота. В остальном она оставалась такой же хрупкой и худенькой, как прежде, так что передвигаться с таким грузом ей становилось все сложнее. Однако беременность явно преображала ее: она выглядела более женственной и мечтательной, а ее лицо светилось особой, почти магической красотой.

— Привет, ты чего тут одна сидишь? — начала тетя Сильвия разговор.

— Тетя Сильвия, Элла, добрый день! — Тепло откликнулась Сюзи, слегка поправляя платье. — Я жду, пока Микаэль с дядей Артуром и Феликсом соберут комод. Подниматься по лестницам мне уже тяжеловато, поэтому решила немного посидеть тут, под солнцем. — Она улыбнулась и протянула мне горсть черной шелковицы, сорванной в саду дяди Артура. — Кстати, Элла, давно тебя не видно. Может, тема детей напрягает тебя так же, как и Рафаэля, вот вы и избегаете нас? Но ничего, потерпи чуть-чуть, скоро это закончится.

— Напротив, дорогая, все только начинается, — подхватила тетя Сильвия, — ладно, девочки, я пойду, приготовлю мужчинам поесть, а вы сидите, воркуйте.

Я немного смутилась, но постаралась быстро сменить тему:

— Нет-нет, что ты, Сюзи. Просто я вся погружена в работу над новой книгой, вот и не показываюсь. Все мои мысли теперь крутятся только вокруг нее, — ответила я, присаживаясь рядом с ней и принимая сладкие ягоды из ее рук. — Тем более, я думаю, тебя и так все терроризируют разговорами о материнстве. Если вдруг захочешь спрятаться от этого ажиотажа, всегда можешь прийти ко мне. Я тебя прикрою.

Сюзи рассмеялась, ее смех был легким и звонким, словно колокольчик.

— С удовольствием воспользуюсь твоим предложением, — подмигнула она.

Я немного помедлила, чувствуя, как вопрос, который давно вертелся у меня на языке, все сильнее тянул меня за собой. Наконец, решившись, я нарушила молчание:

— Можно я задам тебе вопрос? Про Рафаэля... — произнесла я с ноткой нерешительности, но ее дружелюбный тон подбодрил меня.

— Конечно, Элла, спрашивай, — спокойно ответила Сюзи, откинувшись на ступеньки.

Я нервно сжала ягоду в руке, чувствуя, как щеки начинают наливаться краской.

— Рафаэль рассказывал мне... о своей невесте, которая... — я замялась, но все же продолжила, не в силах остановиться. — Которая решила свести счеты с жизнью. Это так сильно его травмировало. Но я не понимаю... зачем она пошла на этот шаг?

Мои слова повисли в воздухе, и я вдруг почувствовала, как кровь хлынула к лицу, выдавая мое нарастающее волнение.

— Да, это действительно сложная и тяжелая история, — начала Сюзи, ее голос слегка дрогнул, словно воспоминания причиняли ей боль. — Особенно если учесть, как долго они знали друг друга. Она тоже была из Дилижана, тетя Анна работала вместе с ее матерью. Рафаэль начал встречаться с ней еще в одиннадцатом классе, потом вместе поступили на юридический факультет в Ереване, вместе обосновались там, и их жизни так и переплелись. Не могу сказать, что это была любовь — скорее, привычка. Но Рафаэль, как настоящий джентльмен, решил, что должен взять на себя ответственность и жениться на ней. Хотя, если честно, он долго оттягивал этот момент.

Сюзи вздохнула и отвела взгляд, словно пытаясь спрятаться от неприятных воспоминаний.

— Через два месяца после того, как он сделал ей предложение, мы узнали, что она… — Сюзи замялась, ее голос стал тише. — Она покончила с их жизнями.

Ее слова будто ударили меня по голове, но больше всего поразила не сама трагедия, а то, как Сюзи закончила предложение.

— Подожди… Ты сказала "их"? — переспросила я, не понимая, что она имела в виду.

— Да, — наконец сказала она. — На вскрытии выяснилось, что она была беременна. Седьмая неделя…

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Сюзи продолжила, ее голос стал чуть резче, будто она хотела закончить разговор как можно быстрее:

— Рафаэля это очень подкосило. Но он, как ты знаешь, никогда не говорит о своих переживаниях. Добиться от него каких-то эмоций — задача практически невыполнимая.

Она попыталась сменить тему, но я не могла остановиться. Ужас от того, что я узнала, накрыл меня волной, но сильнее его было чувство вины за мои собственные слова Рафаэлю.

— Когда это произошло? — спросила я, делая вид, что не замечаю, как ей неприятен этот разговор.

— Три года назад… — Сюзи устало провела рукой по лицу. — Рафаэль редко приезжает сюда. Родственники девушки до сих пор винят его в ее смерти. Они считают, что его хладнокровие и безразличие подтолкнули ее к такому шагу. Он не хочет здесь надолго оставаться: все напоминает ему об этом, да и эти неугомонные люди пытаются свалить на него вину за… случившееся. Хотя, за последний год, от них ничего не слышно. Смирились, наверное.

Сюзи замолчала, но потом добавила тихо, почти шепотом:

— Они считают ее ангелом, но, признаться честно, мне она никогда не нравилась…

Я почувствовала, что этот разговор исчерпал себя, но услышанное уже успело перевернуть мое сознание. Сюзи, видимо, заметила, как тяжело мне давались ее слова, и быстро сменила тему.

— Ну да ладно, это не наше дело. Не хочешь выпить кофе? — она потянула меня за руку, явно стараясь подбодрить.

Я машинально согласилась, но мои мысли уже не были здесь. Услышанное заставило меня пересмотреть все, что я знала о Рафаэле. Его молчаливое поведение, его отчужденность… Все вдруг обрело смысл. И с новой, еще большей силой на меня нахлынуло чувство вины за мою последнюю сцену с ним.