В объятиях глициний

От этой семейной картины внутри меня разлилась волна нежности и благодарности. Моя душа заполнилась светом, как будто все тени, что преследовали меня, разом исчезли. Я поспешила к ним, к своему неиссякаемому источнику счастья.

Мама, как всегда, превратила мой приезд в настоящий праздник. Наш маленький дом выглядел как дорогой ресторан: стол был сервирован безупречно, каждое блюдо украшено с любовью и фантазией. Блюда выглядели так, будто их готовил шеф-повар для королевского банкета.

Сестры, словно гостьи высокого приема, допущены были к столу только в вечерних платьях. Я невольно улыбнулась: их старания были настолько трогательными. Даже бокалы с французским вином, которые мама хранила для особых случаев, нашли свое место на столе. Живые цветы, хрустальные тарелки, тихая музыка — все это создавало невероятную атмосферу уюта и радости.

Но я, с дорожной усталостью на лице и диким голодом, казалось, выбивалась из этой идиллии. И все же, глядя на их светящиеся лица, я знала: меня здесь любят любой. Даже в самой простой одежде, даже если бы я пришла вся извалявшаяся в грязи, мне всегда было бы место за этим столом.

Весь вечер я рассказывала им о своей жизни. О Джермуке, общежитии, Раисе Армановне и Генрихе Владиковиче, о детях, школе, о том, как я справлялась с новыми вызовами. Они слушали меня, как зачарованные, то ужасаясь моим рассказам о спартанских условиях жизни, то восхищаясь добротой и сердечностью Раисы Армановны и ее мужа.

Папа, как всегда, был самым эмоциональным слушателем. Каждый раз, как я упоминала Раису и Генриха, он с глубокой благодарностью повторял:

— Какие же все-таки хорошие люди, эти Раиса и Генрих. Да, дорогая? — И всякий раз бросал взгляд на маму, ожидая ее согласия.

Мама, не отрываясь от процесса раздачи очередного блюда, кивала сдержанно, но одобрительно, как будто подтверждала его слова не только мыслями, но и всей своей материнской мудростью.

Но где-то глубоко в душе я знала: самая важная часть моей истории все еще оставалась за пределами слов. Я искала удобный момент, чтобы рассказать о Георгии. Искала переход, который не потревожил бы эту хрупкую гармонию вечера.

Сможет ли папа, моя самая надежная опора, принять того, кто стал для меня всем?

— Но есть еще кое-что, чем я хочу поделиться, — наконец решилась я, набравшись смелости. Казалось, я ступаю на тонкий лед, который вот-вот может треснуть и испортить этот удивительно теплый вечер. А этого мне хотелось меньше всего. Дело было даже не в желании получить одобрение родителей, а в том, что мне предстояло обнажить свои чувства, признаться в чем-то сокровенном перед кем-то, кроме самой себя. Это всегда давалось мне с трудом. Даже Георгию я еще не произнесла три заветных слова — не потому, что не чувствовала их, а из-за какой-то глупой неловкости, связанной с новизной этих эмоций.

— Довольно интригующе, — заметила мама, подавая свой фирменный кофе с корицей, аромат которого разливался по комнате.

— Я рассказывала вам про ту вынужденную ночь в доме Раисы Армановны, — начала я осторожно, словно ступая по минному полю. — Так вот, на следующее утро я узнала, что у них есть сын. Он приехал их навестить.

— Хорошо, что у таких достойных людей есть продолжатель рода, — кивнул папа, не отрывая взгляда от ножа, которым мама аккуратно разрезала его любимый яблочный пирог.

— Да, мы с ним отлично поладили. Он, конечно, старше меня, но оказалось, что у нас много общего, — продолжила я чуть увереннее, вдохновившись его спокойным тоном.

Но в этот момент мама резко отложила нож и посмотрела на ничего не подозревающего отца с таким выражением, будто уловила в моем голосе нотки скрываемой, но уже распускающейся любви.

— Дорогой, похоже, наша дочь выросла, — заметила она с легкой улыбкой, в которой читалась и грусть, и радость. Папа, явно не понимая, о чем идет речь, перевел вопросительный взгляд на меня.

— Нашла своего принца твоя дочь, папа! — радостно заявила Джулия, прежде чем броситься ко мне и стиснуть в крепких объятиях.

— Кто же этот загадочный принц? Быстро рассказывай! Такие новости нельзя держать в секрете! — радостно подхватила Эльвира, присоединяясь к женскому ликованию.

Смущенная и ошеломленная их бурной реакцией, я лишь мысленно благодарила судьбу за то, что Эмма не смогла приехать из Еревана. Если бы она была здесь, эти четверо окончательно свели бы меня с ума своими расспросами.

— Какой еще принц? Она же ребенок! — не мог поверить папа, стараясь отмахнуться от назойливых мыслей.

— Твой ребенок уже давно не ребенок, — с мягкой ласковой улыбкой сказала мама. — Видимо, и еще одному нашему птенцу скоро предстоит упорхнуть из гнезда.

— Нет, не придется. Ему предложили работу здесь, в Дилижане, — поспешила я успокоить папу, заметив, как тень волнения легла на его лицо.

— Когда они приедут знакомиться? А вообще не мало ли времени прошло, чтобы делать такой важный шаг, дочка? Может пока будете просто писать друг другу письма, иногда и видеться можно, но не так же сразу замуж, — будто умоляя, говорил он, уже начиная осознавать неизбежное.

— Дорогой, а тебе много времени понадобилось, чтобы сделать мне предложение? — Подхватила с серьезным выражением лица мама, напоминая, что он предложил выйти за него спустя одну встречу.

— Это другое, любимая! Мы единичный случай, когда любовь с первого взгляда перерастает в любовь на всю жизнь, — не сумев найти лучшего оправдания, ответил он.

— В любом случае, все зависит от твоего ответа, папочка, — ответила я, пытаясь вернуть его игривое настроение духа. — Но прежде чем ты сделаешь выводы, я должна рассказать тебе кое-что важное. Помнишь, ты всегда говорил, что не ошибается лишь тот, кто боится жить по-настоящему? Так вот, он однажды ошибся — выбрал в жены женщину, которая оказалась непорядочной. За это он был горько наказан, но все осознал. Поверь мне, он хороший человек, тебе он точно понравится. Ведь ты сам говорил, что у таких людей, как Раиса Армановна и Генрих Владикович, не могут быть плохие дети. И ты был прав. Пожалуйста, не отказывайся, не узнав его лично. Позволь ему самому все рассказать.

С этими словами я, забыв всю заранее подготовленную речь, просто позволила влюбленному сердцу говорить за себя. В комнате повисла напряженная тишина, но мне вдруг стало легче — я знала, что наконец сделала первый шаг.

Папа посмотрел на меня с таким выражением, будто его мир рушился с каждым произнесенным мною словом. Его взгляд был тяжелым, как грозовое небо перед бурей. А затем он тихо спросил:

— Ты его любишь, Изабелла?

— Да, папа, — произнесла я, переборов в себе стыд и сомнения. Эти простые слова дались мне нелегко, ведь я впервые призналась в этом не только ему, но и самой себе. Он еще какое-то время молча смотрел на меня, будто пытаясь осмыслить услышанное, а затем с заметной тяжестью в голосе сказал:

— Тогда пусть приезжают в следующую субботу.

После этого он медленно поднялся со своего места и, словно утонув в собственных мыслях, направился к себе в комнату, даже не отведав любимого пирога. Для него этот вечер был окончен.

— Все будет хорошо, милая, — сказала мама, заметив мое смятение и растерянность. Ее голос звучал мягко и ободряюще. — Он бы отреагировал так, даже если бы настоящий принц Востока приехал просить твоей руки. Дай ему время.

— Не переживай, папа поддержит твой выбор. Он доверяет тебе, — поспешила успокоить меня Джулия, которой сама судьба несколько лет назад приготовила похожее испытание. Она знала, каково это — бороться за свою любовь.

— Ты же знаешь, он не из тех, кто судит людей по их прошлому или поддается стереотипам, — добавила Эльвира, присоединившись к утешениям. — Если Георгий ему понравится, то папа станет первым, кто встанет на его защиту, даже перед самыми строгими критиками.

Но я все еще ощущала внутри гнетущую тревогу. Слова мамы и сестер не могли заглушить волну переживаний, накрывающую меня с головой. Я не могла думать о светлом будущем, пока мое настоящее было полным сомнений. Мои мысли вновь и вновь возвращались к папе. Его реакция, его молчаливое разочарование, которое, как мне казалось, читалось в каждом его жесте, не давали мне покоя. Я понимала, что для него этот момент был особенно тяжелым. Ведь он, как и многие отцы, воспринимает появление другого мужчины в жизни дочери как угрозу, как вторжение в его маленький мир, где она всегда была его девочкой.

И я смогла его понять только спустя много лет, когда сама стала матерью двух дочерей, которым однажды пришлось говорить о своем счастье мне. И мне тоже пришлось их отпустить — без участия мужа, без опоры на его сильное плечо. И, вспомнив эту сцену, я как и мой отец, пыталась сохранить равновесие между страхом неудачи и радостью за их новую, взрослую жизнь.

В тот же вечер я написала письмо Георгию, подробно описав все, что происходило, исключив лишь реакцию папы, и указав день, когда он должен был приехать с родителями. Мне не хотелось придавать предстоящей встрече оттенок негатива, поэтому я решила оставить все на волю случая, не нагружая его лишними переживаниями.

Всю следующую неделю дом напоминал пороховую бочку, наполненную нервным ожиданием. Даже мои сестры, согласившиеся помочь маме с подготовкой, оставались ночевать, чтобы успеть переделать все по дому и завершить приготовления к встрече столь важных гостей. Папа же, чтобы не мешать и, как мне казалось, чтобы успокоить свой пыл, решил отправиться на охоту за куропатками с друзьями. Хотя папа не особо любил это занятие, он знал, что ему нужно побыть наедине со своими мыслями. С того самого вечера он не обменялся с нами ни словом, избрав тактику молчаливого выжидания. Мне это подходило — бессмысленно говорить о человеке без его присутствия. После личного знакомства с Георгием он сумел бы сделать самые точные выводы. И ему в любом случае пришлось бы с ним познакомится. Иначе папа прекрасно понимал, что если он решил бы резко отказаться, во мне, не смотря на огромную любовь к нему, проснулась бы упорство — слепая решимость добиться своего любой ценой. Поэтому он выбрал путь молчаливого противостояния.

В день приезда гостей папа сидел у окна, словно черная туча, облаченный в свой лучший костюм, привезенный из Польши, и, выпуская тяжелые клубы дыма, которых он, впрочем, не выносил. Его молчаливое присутствие создавало ощущение напряженности и неопределенности. Мама, как всегда красивая и нарядная, суетилась в последние моменты, давая указания по завершающим штрихам сервировки стола. А мои сестры, в изысканных костюмах, поправляли мой внешний вид и раздавали советы, обоснованные их собственным опытом. В этот день я выбрала коралловый костюм, который идеально подчеркивал мою талию, и бежевые туфли, гармонично вписывающиеся в строгий, но одновременно романтичный образ. В качестве украшений я выбрала жемчуг, который мне любезно одолжила Эльвира. С самого утра она колдовала над моими непокорными кудрями, пытаясь укротить их, а Джулия с Эммой, не менее старательно, работали над макияжем, чтобы он подчеркнул мои достоинства, но не выглядел вульгарно.

Я всегда стремилась выглядеть ухоженно, ведь с самого детства мама учила меня, что женщина должна быть на все сто, независимо от обстоятельств. Но в тот момент я чувствовала себя, как расфуфыренная кукла, готовая угодить всем вокруг, и эта мысль не давала мне покоя. Мне не хватало ощущения естественности, ведь все это — жесткие рамки, в которые я старательно втиснулась, — не отражали того, кто я есть на самом деле.

Час встречи приближался, а вместе с ним нарастало напряжение, которое грозило разрушить остатки моей уверенности. Казалось, если кто-то осмелился бы прикоснуться ко мне в тот момент, его прилично ударило бы током, вырабатываемым моим тревожным состоянием. Все приготовления уже были завершены, и в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь редкими замечаниями мамы, которая продолжала прокручивать в голове список сделанных дел, будто боялась упустить что-то важное.

Мои сестры, пытаясь поддержать, держали меня за руки. Джулия — с левой стороны, Эльвира — с правой, а Эмма успокаивала маму, высоко оценивая ее подготовку к этому дню. Их молчаливая солидарность придавала мне немного спокойствия, но ненадолго. Скоро к нашей тихой сцене присоединились их мужья, которые, под наставления своих жен, попытались развеселить папу. Однако их усилия не увенчались успехом: папа, несмотря на свою привязанность к ним, оставался погружен в свои мысли, а его обеспокоенность за меня читалась во всем — в мрачных взглядах, сосредоточенном молчании и нервных движениях.

Эта напряженная атмосфера действовала на меня, словно медленно натягивающаяся струна в руках неумелого музыканта. Еще чуть-чуть — и я бы выбежала из дома, решив спрятаться от всех и всего. Но мой дерзкий план так и остался в мыслях: его прервал мелодичный стук в дверь. Этот звук пронзил тишину, возвещая о прибытии долгожданных гостей, которые, уверена, нервничали ничуть не меньше меня.

— Здравствуйте, дорогие гости, добро пожаловать в наш дом, — с доброжелательной улыбкой сказала мама, впуская виновников торжества.

Раиса Армановна, как всегда, выглядела безупречно: бордовый костюм, подчеркивающий ее стройную фигуру и уверенность, черные лакированные туфли, блестящие до зеркального сияния, элегантный высокий пучок и миниатюрная черная сумочка, идеально подобранная под обувь. Генрих Владикович, излучающий дружелюбие, выбрал черный костюм и бордовый галстук, которые подчеркивали их гармонию как пары. А Георгий, чья фигура едва виднелась из-за огромного букета алых роз, остановил на мне взгляд, полный тепла и света.

Он выбрал темно-серый костюм, который удивительным образом подчеркивал блеск его глаз. Его уверенный и жизнерадостный взгляд словно воскресил мою собственную уверенность. С гордостью и легкой улыбкой я подошла, чтобы принять его роскошный букет.

Папа не поднялся с места, но, стараясь быть вежливым, попытался принять более приветливый вид.

— Здравствуйте, спасибо, что приняли нас в своем доме, — начал разговор Генрих Владикович, усаживаясь за стол напротив папы.

— Какой потрясающий стол вы накрыли, Ниночка. Зачем вы так утруждались? — отметила Раиса Армановна, сразу же обратившись к маме, с которой они успели подружиться, обменявшись лишь приветствиями.

— Мне это только в радость, Раечка. Все-таки сегодня помолвка наших голубков, — с радостной улыбкой ответила мама, предлагая Раисе Армановне сесть рядом с ней.

По выражению лица отца я поняла, что это замечание было, мягко говоря, не к месту. Его взгляд потемнел, будто предвещая бурю. Но он лишь холодно произнес:

— Милая, не спеши с выводами. Мы ведь не дом продаем, а дочь замуж выдаем. Такие дела требуют времени и обдуманности.

— Полностью с вами согласен, — подхватил Генрих Владикович с уважительной серьезностью. — Особенно, когда речь идет о таком сокровище, как ваша дочь. Хоть у меня и нет своих дочерей, но Изабелла для меня уже как родная. Я прекрасно понимаю ваши волнения.

Эти слова, сказанные с искренним уважением, мгновенно подняли авторитет Генриха Владиковича в глазах отца. Его взгляд смягчился, а в лице появилась тень уважения.

— И что ты скажешь? Стоит отдавать такую девушку этому чудаку? — с ухмылкой произнес папа, наливая в хрустальные рюмки свое любимое вино, которое извлек из глубин шкафа, будто приберегал на особый случай.

— Если честно, простак еще тот, — ответил Генрих Владикович, принимая протянутую рюмку, — ошибок наворотил в три короба, но таких трудяг и добряков, которые посвящают всего себя близким, еще поискать. Будь я на твоем месте, то со спокойной душой дал бы согласие на брак. Уверен, твоя дочь рядом с ним ни в чем не будет нуждаться — ни в материальном, ни в эмоциональном плане. В противном случае, мы с тобой ему устроим «сладкую» жизнь. Но я знаю своего сына, он никогда не ранит Изабеллу, а будет оберегать как цветок.

Папа задумался, крутя в руке рюмку, но затем медленно кивнул.

— Ну… остается только поверить тебе. Для меня нет ничего важнее, чем счастье моих девочек, — сказал он, словно отпуская что-то тяжелое с души. Потом добавил с легкой улыбкой: — Все-таки ты мне сразу понравился, Генрих. Дочь столько про тебя рассказывала, я сразу понял, что мы с тобой поладим.

С этими словами он налил еще по одной, явно довольный новообретенным союзником. Однако мне было ясно, что первая его реплика адресовалась вовсе не Генриху Владиковичу, а мне. Этот скрытый намек, как и его одобрительный взгляд, вновь обретший теплоту, говорили больше, чем слова.

Глядя на их счастливые лица, я чувствовала, как напряжение последних дней покидало меня, уступая место легкости и радости. Все выдохнули. Мы уселись за стол и начали наслаждаться изысканными блюдами, приготовленными мамой с ее привычной любовью. Смех, улыбки, тихое, но глубокое счастье наполнили этот вечер.

Папа и Генрих Владикович вскоре погрузились в философские разговоры, полностью забыв обо всем остальном. Мама и Раиса Армановна, словно давние подруги, обсуждали воспоминания о детях и делились семейными историями. Георгий и зятья спорили о политике, уважая мнения друг друга, несмотря на горячность дискуссий. А сестры не упускали момента наставить меня на путь истинный, давая советы о том, как быть хорошей женой и невесткой.

И все же один вопрос продолжал тревожить меня: жилье. Жить в общежитии я не могла — опыт в Джермуке изрядно потрепал мне нервы и подорвал здоровье. Квартиру нам пока не могли выделить: Георгий только начинал свою карьеру. Но и эта проблема разрешилась легко и просто — одним предложением папы:

— Мы с Генрихом тут посовещались, и решили: вы, голубки, будете жить с нами, пока не получите свою квартиру. У нас есть большая свободная комната, пустует без дела. Живите, сколько потребуется.

Этот день стал началом новой главы моей жизни. Он ознаменовал рождение моего безграничного счастья, но вместе с ним и неустанно следовавшего горя… Все же я ни о чем не жалела, и готова была пережить всю боль еще раз ради счастливых мгновений с моим мужем. Наша жизнь с Георгием напоминала самый красивый роман, который мне когда-либо доводилось читать. И я безумно гордилась, что смогла стать его соавтором.