Мартин тяжело вздохнул и пристально посмотрел на меня своими темными, почти черными глазами.
– Главное, дружище, цивилизованно, без претензий расставаться, чтоб жить спокойно дальше. В любом случае, Мартин, я тебя поддержу. Хоть и шаблонная фраза, но я ее сказала!
Я засмеялась, похлопала своей ладошкой по руке Мартина, он в ответ улыбнулся, щелкнул меня по носу, от чего я фыркнула как кот, и сказал: «Спасибо, чтоб я без тебя делал».
У палаты интенсивной терапии, где в настоящее время находился бандит, иначе его никак не назвать, стояла охрана. Ранее я этих парней в отделении не видела, видимо они меняются ежедневно.
Когда я подошла к палате, эти двое преградили дорогу, у них было оружие, которое они мне явно демонстрировали.
«Нашли, кого пугать, рисовщики», – про себя усмехнулась я.
На мой вопросительный взгляд один произнес: «Посторонним вход воспрещен. Только врач может туда пройти. Девочка, вали отсюда, иди, ставь клизмы больным».
«Странно, – подумала я, – у меня ведь бейджик, или с высоты своего роста не видят ни черта?»
Ответ он ждал недолго. Я показала, чтоб он чуть наклонился ко мне и произнесла: «Послушай, урод, я его лечащий врач и если не попаду в палату к твоему дружку, он скончается, тебя это устраивает? А к себе на клизму я тебя жду через час. Не опаздывай, будет незабываемо».
Охранник хотел мне что-то ответить, уже открыл рот, глядя сначала на меня, а потом куда-то за мою спину, откуда послышался голос: «Пропустите, это врач. К тому же она может вас убить, если в ее руках окажется скальпель».
Я, понимая, от кого исходят эти слова, не поворачиваясь, громко сказала: «Умница. Ваше путешествие, сударь, не прошло даром. За урок ставлю отлично», – и вошла в палату.
Бандит пока еще не пришел в сознание, но его показатели улучшались.
Когда я подошла к нему, чтобы отрегулировать капельницу, он неожиданно взял меня за руку. Я посмотрела в лицо этому человеку, он приоткрыл глаза, его взгляд был еще мутным. Моя теплая ладошка потерялась в его прохладной ручище. Ей-Богу, какие они все в этой преступной группировке огромные, как шифоньеры.
Так мы стояли несколько минут, и за нами все это время через стекло пристально наблюдал тот громила, которого я «послала». Видимо пострадавший был очень важен.
Через некоторое время пациент погрузился в сон и отпустил мою руку. В палату я вызвала дежурную медсестру, откорректировала схему лечения и вышла.
Видя вопрос в глазах громилы, я подошла к нему и сообщила, что пациент пришел в сознание, но еще слаб, показатели в пределах нормы, повернулась и ушла.
Ночью, сидя в кабинете, в кресле, подогнув ноги под себя, наслаждаясь тем, что нет операций, я пила чай с лимоном из любимого термоса.
Мне позвонила медсестра из палаты, где был Лемаркус, и сказала, что он сильно капризничает и стонет. Я быстрым шагом прошла по коридору к палате малыша, по пути не заметив даже охрану, стоящую на этаже.
Зайдя в палату, отпустила отдохнуть медсестру и начала разговаривать с Лемаркусом, который сразу притих, потянул ко мне свои ручки.
Поскольку капельницы у него сейчас не было, взяла его на руки, стала поглаживать по спинке и тихонько шептать ласковые слова. Ребенок стал успокаиваться, благо мои подозрения о его шумах в сердце Мартин не подтвердил.
Неожиданно Лемаркус улыбнулся и своей ручкой сорвал с меня медицинскую шапочку, от чего мои волосы распустились и окутали нас двоих. Такого восторга в глазах даже взрослых мужчин я не видела.
«Ах ты – мелкий шалунишка, – с улыбкой сказала я, поцеловав его в макушку. Мальчик прикрыл глазки, – Блин, так делал Джим».
Я носила Лемаркуса на своих руках по палате, тихо-тихо напевая русскую песню. Медсестра Амелия, дежурившая в палате, когда немного отдохнув, вернулась, прослезилась от трогательной картины, которую увидела: маленький афроамериканец на руках беленькой девушки с золотыми волосами, при этом малыш крепко держал своей ручкой палец девушки и спал, уткнувшись носиком в ее шею, а она ему что-то шептала на ушко.
Уложив в кровать спящего Лемаркуса, я вышла из его палаты, оставив ребенка под контролем Амелии, и направилась в ординаторскую.
Меня не покидало чувство тревоги, которое исходило от палаты бандита, уж простит меня читатель за такое определение. Я собралась и быстрым шагом направилась туда.
К моему удивлению охранники около палаты спали (как оказалось, им «помогли» уснуть). Как-то это подозрительно. Я рывком открыла дверь и передо мной предстала такая картина: мужчина в медицинском халате и маске со шприцем в руках уже приблизился к капельнице пациента, намереваясь ввести в нее что-то.
Я была уверена, что этот человек здесь не случайно, он не из наших и с явным намерением убить. Как кошка метнулась к незванному гостю, выбила из его руки шприц, он же оказался сильным и достаточно проворным, да еще и с ножом в руках. Он шел на меня, глядя в глаза своими нездорового размера зрачками. «Дурь принял», – подумала я.
И тут он делает выпад, я уклоняюсь от удара ножом, сбиваю его с ног, оружие выпадает из его рук, и наша борьба продолжается на полу.
Меня всегда на тренировках выручала гибкость, вот и сейчас, извернувшись под нападавшим, я применила к нему прием, которому в свое время меня научили ребята в клубе и который отработан мной был уже неоднократно. Заломив руки парня за спиной, я применила удушающий прием и вырубила его.
В тот момент, когда на шум сбежалась охрана больницы, и появился встревоженный, разъяренный громила, я восседала на лежащем без сознания парне и связывала ему руки за спиной полотенцем.
Громила хотел войти, но я ему этого не позволила, все-таки это палата интенсивной терапии, а не проходной двор. Пациент (он же «бандит») мирно спал под воздействием снотворного, которое было ему назначено. Полиция приехала быстро и забрала напавшего.
Когда вышла из палаты, ко мне подошел громила, внимательно на меня посмотрел и сказал: «Спасибо. Вы снова спасли его жизнь».
– Это мой долг.
– А Вы отчаянная и дерзкая, хотя на первый взгляд Ангел.
«Ну да, Ангел. Только для некоторых Ангел, несущий смерть», – холодно парировала я и ушла.
Забежав утром к моему подопечному, убедившись, что все хорошо, и малыш начал сам кушать, я распорядилась по поводу его дальнейшего лечения и сказала медсестре позвонить родителям мальчика, сообщить, что он будет переведен в другую палату, они могут его навещать.
Что касается бандита, то он тоже начал приходить в себя, восстанавливаться. Охрану ему усилили, со мной они не пререкались.
Припарковавшись около дома, я оставила байк, закинула на плечо рюкзак и пошла в квартиру. Надо было бы что-то приготовить, сходить по магазинам и поехать в полицию дать показания.
Все так и было сделано, и вечером я помчалась на тренировку, после которой с приятным чувством усталости в каждой мышце, сев на мотоцикл, отправилась к Тихому океану.
Сидя на песке, я мысленно вернулась на 10 лет назад, когда еще был жив Джим…
Джим, любимый, как мне тебя не хватает! Столько лет прошло, но я до сих пор помню каждый наш совместный день и безумно скучаю. Если бы можно было вернуться в прошлое и изменить его…
С Джимом Паркером мы познакомились почти сразу, когда мои бабушка с дедушкой вместе со мной переехали в Лос-Анджелес, мне было 5 лет.
Его семья проживала недалеко от нас. Джим старше меня на три года, и как только мы познакомились, стал мне как брат: заботился, опекал, как это мог делать 8-летний ребенок, угощал вкусняшками и даже пытался воспитывать, если я шкодила или была неосторожна и падала, разбивая коленки и локти, но при этом прощал любые мои шалости. Еще мы посещали одну школу. Наши родители приветствовали такую дружбу. Джим часто бывал у нас в доме, а я у него. Мне нравилось, что у друга было два брата и сестра, в их доме всегда было весело, а его родители считали меня своей дочерью, и при этом всех умиляло, что я беленькая, с русо-пепельными с рыжинкой волосами, а он как истинный афроамериканец черненький, с такими же черными как ночь глазами.
Мой папа как врач частенько оказывал помощь семье Паркеров, делая это искренне, от всего сердца. Он вообще был добрым и светлым человеком. Отец Джима – мистер Аксель – инженер, казалось, что любая техника, если он к ней прикоснется, начнет работать. Мама – миссис Амади – работала в школе учителем, а моя мама преподавала в университете. Вот так мы и росли, а наши семьи дружили.
С Джимом мы были неразлучны. И не дай Бог кому-то посмотреть косо в мою сторону или сказать что-то обидное! Вообще-то с ним я чувствовала себя защищенной, спокойной и знала, что Джим всегда будет за меня горой.
Он активно занимался спортом: по утрам бегал, увлекался боксом, единоборствами. Кстати, моя любовь к мотоциклам – тоже его заслуга.
Я же к спорту относилась от слова «никак», если честно, увлекалась химией, любила биологию, много читала, и мне легко давалось изучение иностранных языков. А еще я рисовала.
С самого детства, когда я погружалась в рисование, Джим садился рядом и как завороженный смотрел на меня. Его это успокаивало.
Мы оба любили Тихий океан, часами могли сидеть на берегу, болтать, делать уроки, дурачиться и мечтать. Мы как-то дополняли друг друга и никогда не уставали от нашего общения. С детства я была пухленькой девочкой, что вызывало умиление Джима, который меня называл сладкой Зефиркой. Мне это нравилось.
Все попытки приобщить меня к спорту у Джима заканчивались неудачей, моим жалобным взглядом в его глаза. И он сдавался. Единственное, Джима сильно удивило мое неожиданное желание, которое я ему озвучила, когда мне было 16 лет, и которому не могла дать разумного объяснения, научиться стрелять и метать ножи. И он меня вместе с тренерами активно этому обучал, и скажу без ложной скромности, у меня это стало получаться просто великолепно, как у киллера и наемника в одном лице.