– Нет… нет, – помотал головой император. – Я как-то… Я даже не подумал.
Его речь прервал бой массивных настенных часов, отмеряющих семь утра. Аурелий встрепенулся.
– Часы! Отец когда-то показывал мне, что в них есть тайник.
Быстро подойдя к механизму, император повернул одну из резных фигур, и невидимая доселе дверца с щелчком распахнулась. Из узкого отсека бесшумно выскользнул и спланировал на пол белый лист бумаги.
– На нём ничего нет… – нервно произнёс Аурелий, подняв находку.
Он уже устал от этой крови, тайн и недосказанности. В сердце закралась обида: если отец знал, то почему ни о чём не предупредил?! Быть может, Аурелий пришёл бы на помощь и все остались бы живы. Вот так всегда, отцу было плевать на чувства окружающих! И на матушкины в первую очередь! Что, если он даже не пытался её спасти?! В глазах потемнело, кровь застучала в ушах…
– Аурелий. Аурелий! – Голос Кэрела заставил его прийти в себя. – Можно мне посмотреть? А вы задёрните шторы, – велел он Сепиру и Пьерше.
Забрав из онемевших рук императора бумагу, князь Мелирт поднял её перед собой в сгустившемся сумраке.
– Лунные чернила, – изрёк он. – Обычно ими записывают секретную, но не требующую срочности информацию.
– Как ты это определил? – поинтересовался Пьерше.
– Если ты помнишь, мои родители проводят свою жизнь за тем, что занимаются в деревне магическими изысканиями. Великих открытий, увы, сделать им не удалось, зато я знаю много полезной информации. Лунные чернила придают бумаге слабое свечение. Думаю, мы на верном пути, но стоит поискать ещё.
Дополнительные поиски плодов не принесли, хоть друзья и перерыли кабинет вверх дном. Утомлённые, все уселись за остывший завтрак. Предусмотрительный камердинер прислал также и бутыль с кровью, и Аурелий вдруг понял, насколько его истощили за эту ночь постоянные перемещения в пространстве. Он залпом проглотил несколько бокалов и вяло ковырял вилкой глазунью, когда слуга доложил о посетителе. Это снова был начальник дворцовой стражи. Едва войдя, тот с траурным видом поклонился.
– Ваше Величество! К моему глубочайшему сожалению, при задержании казначей покончил жизнь самоубийством.
Вилка выпала из рук Аурелия, со звоном ударившись о паркет.
– Как? – выдавил император непослушными губами.
– Он попросил несколько минут на сборы и выбросился с верхнего этажа своего дома. Сломал шею.
Друзья возбуждённо зашумели. Стало трудно дышать. Реальность подёрнулась белым шумом, сквозь который до Аурелия с трудом доносились восклицания Пьерше:
– Да вы что, не слышали? Его племянница, в которой он души не чает, вышла за какого-то беспутного дворянина. Тот наделал кошмарных долгов в карты, так что они недавно и усадьбу заложили, и завод… Видимо, девица упросила старика пойти на последнее бесчинство, лишь бы не остаться нищей.
«Но ведь я не хотел… – пронеслось в голове Аурелия. – Сколько ещё нужно смертей, чтобы они прекратились?» Ему казалось, что казначей погиб именно из-за его решения. Отец бы такого не допустил. Отец бы поступил по-другому… Так, как Аурелий никогда не сможет.
Должно быть, он провёл несколько минут в прострации, потому что, очнувшись, обнаружил, что все столпились вокруг него с озабоченными лицами.
– Идите, я позову вас позже. – Собрав остатки выдержки, император махнул рукой начальнику стражи, и тот немедленно скрылся.
Аурелий измождённо откинулся на спинку кресла. Тяжёлое чувство тоски и отчаяния затаилось где-то в глубине души неподъёмным грузом. Перед глазами вновь плясала картина разрушенной усадьбы со множеством трупов. Тот скудный завтрак, что император заставил себя проглотить, подкатил к горлу.
– Займётесь потом этим вопросом? – попросил он друзей. – Я не в состоянии думать ещё об одном убийстве.
– Положись на нас, – кивнула Сепиру. – Я предлагаю тебе сейчас немного отдохнуть, – добавила она, переглянувшись с друзьями. – А мы пока разберёмся, что к чему, составим тебе список дел. И нам надо срочно что-то делать со слухами. Если станет известно, что священный император погиб от чьих-то рук… я даже не представляю, каким потрясением это обернётся для всей империи.
– Давайте пока скажем, что император почил естественной смертью, а на императрицу в этот момент устроили вероломное покушение, – подхватил Пьерше.
Всего лишь шокированные, но не ослеплённые болью утраты, они уже начали приспосабливаться к новым условиям.
– Только не уходите, – пробормотал император. – Я больше не выдержу думать обо всём этом в одиночестве. Вы нужны мне.
– Но если хочешь, чтобы мы были рядом, ты должен дать нам полномочия, – сказал вдруг Пьерше.
– Полномочия? – Аурелий растерянно оглянулся, словно пытаясь вспомнить значение этого слова.
– Да, напиши прямо сейчас, пока нет никакого шума, что через три месяца я вступаю в должность министра иностранных дел, Сепиру – министра просвещения, а Кэрел берёт главенство над государственной газетой. Но Кэрелу дай полномочия сегодня же – нужно взять под контроль публикации.
– Я… я… – Аурелий только потряс головой. Мысли плавились, не давая ухватить суть. – Если ты составишь текст, я подпишу, – измученно попросил он.
* * *
Несмотря на ярко-обманчивое солнце, в день похорон было очень холодно. Земля, с которой уже сошёл снег, являла собой безрадостную пустошь, покрытую прошлогодней жухлой травой, такой же безжизненной, как и голые прутья деревьев. Смёрзшаяся после суровой зимы, твёрдая, как надгробная плита, она, казалось, неспособна была что-либо снова родить. В вышине неба непрерывно гудел ветер; он резко дул в лицо, мешая сохранять печальный вид, трепал небесно-голубые розы, которые предстояло положить на надгробие, швырял на обитые шёлком шляпки и фланелевые пальто горсти мелкого снега, когда солнце внезапно заходило за тучи. Тогда яркий свет вдруг сменялся угрюмой тенью. Непрестанный свист ветра в ушах вселял ощущение тревоги, так хорошо резонируя с растерянностью, охватившей собравшийся на похороны аристократический цвет столицы.
Страшные вести следовали одна за другой: кроме поместья императрицы Юйсинь оказались разрушены до основания особняки ещё двух известных родов: князей Брунгервильссов, от которых супруга императора вела своё происхождение, и баронов Шайратов – новых вельмож из числа купцов, а ныне коммерсантов, купивших себе титул три поколения назад. Следователи до сих пор опознавали убитых, и таинственная резня производила настолько жуткое впечатление, что никто не решался рассуждать о ней вслух.
– Мои верные подданные. Друзья. – Голос Аурелия перед мавзолеем, где хоронили только жён императоров или супругов императриц, был глухим и одномерным, точно его выстукивали по крышке гроба. – Сегодня вы собрались здесь для меня, чтобы вместе почтить память императрицы Юйсинь, моей матушки. Пусть срок её подходил к концу, погибла она не по своей воле. Но никакое зло не остаётся безнаказанным. Бездна карает грешников, а Близнецы-Создатели указывают путь к истине…
– Между прочим, половина из них смотрит не на императора, а на нас. И каково же в одночасье вознестись до небес и одновременно чувствовать на себе тысячи враждебных взглядов? – с усмешкой шепнул Пьерше друзьям.
Они стояли сразу за Аурелием, готовые мгновенно прийти на выручку.
– Наслаждаюсь: это значит, что мы сильнее, чем думаем, – едва разомкнув губы, ответила Сепиру. – Но полагаю, что князь Мешерие не вытерпит слишком долго оставаться в тени. Скоро он сделает свой ход.
Князь, о котором они говорили, был одним из влиятельнейших лиц империи и долгие годы при императоре Келсии занимал пост министра финансов. Пока друзья самым естественным образом взяли заботу о молодом императоре на себя, распоряжаясь всем от церемонии похорон до мельчайших бытовых вопросов, князь на время уступил им главенство. Однако это было не более, чем вежливым реверансом, и придворные только и ждали, как две партии будут в итоге находить общий язык. Тем более, что молодые аристократы и мыслили гораздо шире, мечтая о тех преобразованиях, которые чиновники старого порядка сочли бы уж слишком радикальными.
– Всё это так, но давайте пока что отодвинем в сторону интриги и просто почтим память усопшей, – тихо заметил Кэрел.
Долговязый, словно цапля, он на голову возвышался над присутствующими, а его огненные волосы, собранные в длинный хвост, рдели, точно флаг, – с такой внешностью непросто вести укромные переговоры.
– Ты прав. Извини, – кивнул граф Круазе, опуская голову и принимая позу скорбящего.
После нескольких прощальных слов и исполненных гимнов присутствующие стали один за другим подходить к гробу, чтобы возложить цветы. Дамы по привычке скользили взглядом по знакомым, оценивая туалеты, чтобы позже обсудить их в салонах. Одна лишь баронесса Шертхесс преследовала иные цели, наблюдая за публикой: быть женщиной для неё значило никогда не ослаблять внимания за собственной безопасностью. И довольно скоро Сепиру выделила юную, прелестно одетую графиню Вельц-Шарр, выдвинутую своей мамашей в первые ряды. Шёлковые туфли были уж больно изысканны для похорон, и покрой платья нет-нет да и стягивал при лишнем движении приподнятую грудь, и эта чудная шляпка с вуалью… всё в этой аристократке граничило между трауром и грацией, тоской и театральным шармом печали; она была воздушна и невинна, как героиня какого-нибудь поэта-романтика. «Мамаша не дура, – подумала Сепиру. – Надо держать за ней глаз да глаз».
И точно – стоило знати начать расходиться и стройному порядку рядов нарушиться, как эта нордианка, словно лепесток розы, увлекаемый могучим потоком гостей, будто бы случайно столкнулась с новоиспечённым императором.
– Ах, Ваше Величество, прошу прощения!
И, несмотря на это исполненное почтительности восклицание, Аурелию пришлось подхватить её, потому что дева тут же осела у его ног.
– Вам плохо? – Даже если у него не было на это желания, императору пришлось из вежливости подвести её к скамье, ведь все смотрели.
Её пушистые ресницы слабо затрепетали, и из-под них на молодого правителя устремился столь нежный, столь исполненный сострадания взгляд, что даже каменная статуя заплакала бы под ним.
– Я слишком впечатлительная… Но мне грех жаловаться, когда вам ещё тяжелее. Примите мои искренние соболезнования. Знайте: я всегда восхищалась благородством вашей матушки. – Влажные оленьи глаза, с доверием заглядывающие ему в лицо, требовали продолжения трогательной беседы.
Сепиру не могла слышать, о чём они говорят дальше, но видела, как сжимаются и деревенеют челюсти Аурелия, как стекленеет и уходит в себя его взгляд.