Академия драконов. Связанные до смерти

Глава 1.

Я собиралась постоять у ворот и уйти.

Так я себе и сказала, застёгиваясь до горла: «Посмотрю из-под арки и вернусь». Маску взяла у Милы — простую, серую. Половина Хребта была в таких.

У ворот за них просили два медяка. После полуночи, когда начинали рваться завязки, — пять. Торговки сидели на камнях с утра и мёрзли ради двух десятков медяков. Третий год я смотрела на них и думала: вот у людей жизнь простая. Сиди, продавай. Главное — не оказаться на продажу самой.

Шёл восемьсот двенадцатый год от Первой Привязи, сороковой день осени.

Говорю это на случай, если вы читаете сильно потом. Может, у вас уже нет драконов? Летаете на бочках или на мётлах, как ведьмы в сказках? Вам, наверное, смешно: взрослые люди строили империю вокруг того, кто с кем связан.

А мы строили. Про это мне рассказывать легче, чем про свой выход на плац.

Ночь Пепла бывает в конце осени, раз в год. Жгут то, с чем прощаются, и ходят в масках. Спросить человека под маской, кто он, — стыдно. Примерно как высморкаться в скатерть: наказания нет, но попробуй потом сесть за общий стол.

Мастера пьют с курсантами, дети торговцев — с наследниками гербовых домов. До утра можно забыть, кем тебя записали в бумагах. Наутро полагается забыть всё остальное.

А назавтра — распределение.

Тебя ставят в звено. Двое всадников, два дракона. Ещё несколько дней — и между вами, скорее всего, кровная привязь.

Тут главное не перепутать. Нить — с драконом, привязь — с человеком. Первую никто не ставит: дракон выбирает сам. На всю жизнь. Даёт силу и тепло, а потом вы делите смерть. Умер один — умирает другой.

С людьми приходится работать руками.

Сначала касание: ладонь к ладони, на час-два. Учишься попадать в такт, потом расходишься. В академии такое проделывают по десять раз в неделю.

Потом кровь. Ладони режут, прижимают друг к другу — и чужие злость, страх, радость остаются с тобой на месяцы. Свои-то не всегда знаешь куда деть. Получи ещё комплект!

И наконец полная. В бумагах — «массала». В жизни чаще говорят «полная»: полнее уже нечего. Общая сила, общая боль на любом расстоянии. Общая смерть в тот же час. Раз связался — обратно не возьмут.

Зачем империи столько хлопот? Привязь смыкает две нити в контур. Каждый получает силу обоих драконов, и пара становится сильнее двух одиночек. Не вдвое — кратно.

Поэтому воюют парами. Дома торгуют детьми ради привязей, как в других местах ради браков. А на распределении тебе не соседа по классу выбирают. Тебе называют человека.

Мне его назовут завтра к полудню.

Кого — я не знала. Решать предстояло четверым мужчинам в канцелярии. Моего мнения не спросят. Спорить нельзя. Мне — особенно.

Мой отец, Дан Верна, был мастером привязей. Его казнили прошлой осенью, на двадцатый день, в столице. Меня даже с учёбы не отпустили попрощаться.

В приговоре стояло: торговля драконьими яйцами. Будто он возил за перевал кладки из казённого гнездовья. Закрытый суд, свидетелей объявили, но не показали. Девять дней — и всё.

Я в эту чушь не верю. Отец двадцать лет вёл записи с точностью до четверти часа. И вдруг повёз кладку через перевал на телеге с сеном? Не святой он был, а аккуратный! Но бумагу подписали. По ней его убили.

Еретиком стали звать потом. Мастер привязей, закрытые двери — чего ещё ждать, кроме магии? За год слово приросло намертво. «Дочь еретика» на курсе говорили уже без злости. Так короче.

А я на него злилась. Целый год.

Не за яйца. За нас. Жена, две дочери — он положил всех на что-то, чего мне не объяснил. Всегда всё просчитывал. Значит, и нас посчитал? Мы вышли легче?

За эту мысль я себя ненавидела. Любить его меньше не получалось.

Мать с похорон говорит шёпотом. Шестнадцатилетняя Ная пишет про соседских кур и новое платье. Дракон её не выбрал и уже не выберет. Сестра ещё не понимает, что это значит. Я понимаю.

Дом лишили права держать привязи, имение заложили. Мне выдали листок с ограничениями: увольнения, собрания, праздники — по письменному разрешению. Все могли выйти на плац просто так. Мне требовалась подпись. Кто бы её поставил? Зачем?

Ошибиться нельзя было ни разу.

Отчисление означало возвращение к матери, в дом без денег и прав. Там продавать оставалось нас с Наей. Её очередь подошла бы через год; меня выдали бы в привязь за первого согласного взять дочь еретика. Законно, обычно, из заботы.

Весь год я сдавала в срок. Здоровалась с теми, кто плевал в сторону моего имени. Не отвечала, выпрямляя спину. Чем хуже дела, тем ровнее.

Но в ту ночь я вышла из казармы без бумаги.

Мила сидела на койке в одной рубахе, босая. Разложив на одеяле четыре маски, примеряла их по очереди. Ей выпал наряд по казарме до полуночи. Третий день мы жили так, будто у неё отняли год жизни.

— Ну? — Она приложила к лицу белую маску с длинным клювом.

— В такой тебя конюшие в стойлах побьют.

— Зато запомнят! А эта?

Чёрная, с косыми прорезями. Я невольно выпрямилась.

— Дознаватель.

— Значит, берём! — Мила покрутила её, вздохнула. — Нет. Кто со мной в такой заговорит?

Она ведь знала, что всё пропустит. И всё равно выбирала. Я придержала чёрную маску, которую она собиралась отбросить, и положила рядом с остальными.

Из щели в раме тянуло под куртку. Под ней были свитер и рубаха — мало! Мила сидела на самом сквозняке, болтая босыми ногами. Ей хоть бы что.

— Садись. — Она хлопнула по одеялу. — Заплету.

— У меня уже…

— Завязка съезжать будет. Потом весь вечер поправлять хочешь?

Спорить о целом вечере я не стала. Села, поджав пальцы в сапогах. Мила распустила косу и запустила тёплые руки мне в волосы. Я чуть не прикрыла глаза.

— Так. Кого тебе завтра дадут?

— Мила…

— Что Мила? Всё равно думаешь. Давай вслух!

— Сто двадцать человек. Шестьдесят звеньев. Любой конкретный — один к ста девятнадцати.

— Ты сейчас серьёзно?

— Нет. Мне дадут того, кого больше некуда деть.

Мила разделила прядь, потянув у самого корня. Я поморщилась.

— А хорошего тебе нельзя?

— Хорошего можно.

Я даже попробовала представить. Чтобы обрадовался, услышав моё имя. Сам подошёл, протянул руку… Дальше почему-то не получалось. Лицо всё время приходилось придумывать заново.

— Вот! — Мила наклонилась к моему уху. — Сразу помолчала. Об этом думала? Что вдруг повезёт?

— Дома в списке все были хорошие.

— Я не про список!

— И отца называли хорошим. Пока не случилось… это.

Пальцы в волосах остановились. Зря я так. Мила-то здесь при чём? Я уставилась в серую маску на одеяле и поправлять ничего не стала.

— Ладно, — сказала она, снова взявшись за косу. — Тогда про меня. Я бы взяла Тависа Крейна. Злой, красивый. На летних два года подряд брал ножевую.

— Он тебе руку сломает на первой сцепке.

— Пусть ломает! — Мила вздохнула с таким удовольствием, что я повернула голову. — Сиди ровно! Ещё Ойре. Хальм. За Ойре я бы пошла хоть завтра.

Я засмеялась. Слишком коротко, не вовремя. Представила чужие пальцы на своём запястье — и то, как придётся ждать, пока отпустят.

— Ты чего?

— Ничего.

— Иска. Я тебе волосы держу. Не отвертишься.

Опустив голову, я потёрла старый порез на пальце. В мастерской отца резались все, кто брал нож. Я чаще: засматривалась, как ставят привязь.

— Я не привязи боюсь.

— А чего?

— Её я с семи лет знаю. Работа и работа. Но завтра назовут имя… А если я этого человека за неделю возненавижу?

— Может, не возненавидишь.

— А если да, Мила?

Она убрала упавшую мне на щёку прядь. Я поймала её руку, опомнилась и отпустила.

— Его руки будут иметь на меня право. До смерти. И все будут спрашивать: чего ты недовольна?

— Это учебная…

— Знаю! Так и скажут. А потом? Ты же знаешь, как бывает.

Мила молчала. Вот теперь я добилась своего. Ещё минуту назад она выбирала, за кого пойти, а теперь даже косу не плела.

— Ну ты и умеешь, — сказала она наконец. — Я про Ойре, а ты…

Затянула косу и хлопнула меня по спине. Я подалась вперёд.

— Готово. Иди!

— Куда?

— На плац! — Собрав маски, она сунула мне самую скучную. Серую. — Мне до полуночи стоять. Тебе зачем здесь торчать? Посмотришь за меня.

— Мне нельзя.

— Тебе всё нельзя. Праздники, собрания, увольнения… Ты хоть раз сделаешь что-нибудь, чего нельзя?

Я погладила завязку большим пальцем. Мила протянула руку, поправить ли маску, забрать ли, — я прижала её к куртке.

Завтра меня начнут водить за руку. Даже праздник будет чужой. Неужели и сегодня сидеть? Я поднялась, зацепившись сапогом за край одеяла. Пока освобождала ногу, ждала, что Мила передумает.

Она молчала. Я дошла до двери и взялась за ручку.

До плаца — четыре галереи. В конце каждой ветер с фьорда бил в лицо, вышибая слёзы. Первокурсники привыкали к нему за осень. Я в ту ночь слышала каждый порыв.

У фонаря на второй галерее остановилась. Поднесла руки к стеклу, одёрнула себя: что я делаю? Пошла дальше. На третьей уже слышались музыка и крики. Я замедлила шаг, пропуская тех, кто шёл на праздник.

Перед аркой встала в третий раз. Всё. Ещё можно повернуть.

И тут потянуло теплом.

Всадники не мёрзнут. От дракона по нити идёт жар; старшекурсники стоят на обледенелых галереях в расстёгнутых куртках. Посоветуй застегнуться — спросят зачем.

У меня тоже есть дракон. Сойка. Выбрала меня в семнадцать, за год до казни отца. После не отказалась, хотя драконы уходят от опозоренных. Бывает и такое.

Нить у меня есть. Тепла нет.

Я сунула ладони под мышки. Пальцы ныли — те самые, которыми иногда не могла удержать перо. Мёрзла до дурноты, как люди в посёлках внизу. Обжигалась о котелок, который любой курсант брал голой рукой.

С первого курса прятала и то и другое. Слабая связь у дочери еретика? Ну конечно! Вот и в ней видно. Я заранее знала, что услышу, и к огню при людях не подходила. Никогда.

А за аркой горели двенадцать кострищ. Раз в году — двенадцать! И все вокруг в масках.

Я достала свою. Попала завязкой в рот, выплюнула, оглянулась. Никто не смотрел. Прижимая маску к лицу, завела руки за голову.

Завтра чужие люди назовут мне человека, с которым свяжут кровью. А сейчас я всё ещё могла повернуть назад. Завязала узел.

Глава 2.

Чем дальше я шла, тем меньше хотелось останавливаться. Прошла под аркой и только за ней вспомнила: смотреть-то собиралась оттуда!

Плац у нас — площадка на краю обрыва: с трёх сторон стены, с четвёртой парапет и триста саженей до чёрной воды. Костры ставили в ряд от стены к парапету. Пригнувшись под ветром, дым стелился по камням.

Мастера держались ближних костров, где собирались первые курсы. Чем дальше, тем меньше надзора. Младшие чудили больше — им и доставалось больше внимания.

Инструктор по сцепке плясал, раскинув огромные руки. Хуже всех на Хребте! Зато с таким счастливым лицом, что сказать ему об этом никто не решался.

Одного из мастеров раз в год отпаивали горячим вином и уводили под локти. Наутро он читал своё обычным голосом. Попробуй только усмехнись!

А у арки стоял человек, разговаривавший со всеми подряд. Смеялся, кивал, провожал глазами кружки, унесённые к обрыву. Совсем не считал, конечно. Просто любил посуду.

За этими троими или четверыми я и следила, пробираясь к огню. Никто не смотрел в мою сторону. Плечи понемногу опустились — можно было идти!

Ветер трепал одежду, но запах смолы, разлитого вина и палёной шерсти никуда не девался. Кто-то бросил в костёр сапог. Сапог чадил, все радовались. Хорошо, что не пару!

К первому костру я подошла ближе, чем позволяла себе с шестнадцати лет. Потом ещё немного… Остановилась, только когда лицу стало по-настоящему горячо.

Наверное, четверть часа так и простояла, глупо и неподвижно. В голове полегчало. Даже следить за людьми у арки больше не хотелось.

Рядом плакала первокурсница, бросая в огонь исписанные листы. Видимо, что-то не сдала. Прощалась с ними долго, по одному. Столько труда — и в костёр!

— Колоду верни! — потребовал один из двух парней рядом.

— Проиграл? Проиграл. Значит, моя! Что хочу, то и делаю.

— Сжечь свою пришёл? Свою и жги!

Кто-то уронил кружку. Вино зашипело в снегу, человек десять заорали от восторга. Я стояла, грея лицо, и впервые за вечер не хотела никого одёрнуть.

Потом костёр прогорел. Пришлось идти к следующему, а от него — дальше. Арка оставалась за спиной. Я перестала считать костры: здесь ещё грело, там грело сильнее. Чего считать?

У последнего было тише. Мастеров, кажется, вообще не осталось. Смеялись реже, говорили негромко. Кто-то протянул через плечо железную кружку — мне, не глядя!

Я взяла её обеими руками. Не спросили, кто такая, не велели отойти. Так хорошо было стоять со всеми, что я сразу поднесла кружку к губам и отпила.

— Горячо! — вырвалось у меня.

Кружка стукнула о камень, вино выплеснулось на сапог. Разговоры стихли. Я раскрыла рот, не решаясь коснуться языком обожжённой губы. Чёртова железка! Раскалённая…

***

Только тогда я огляделась. Последний костёр, у самого обрыва! Здесь пил выпускной курс — четвёртый, боевой. Через два месяца их распределят на границу. Младшим сюда не полагалось. Подойдёшь — объяснят.

Вокруг стояли пять или шесть человек в масках, все выше меня на голову. Ещё два дальних костра, судя по форме собравшихся, тоже заняли выпускники.

Колени ослабели. Вот сейчас спросят разрешение… А завтра — кабинет Веррена, мой листок с ограничениями и четверо свидетелей, которым незачем врать. Отчисление у нас не обсуждали.

Я попыталась переставить ногу и не смогла. Дом без денег, говорящая шёпотом мать… Вернуться туда означало стать тем, что ещё можно продать.

— Элли?.. — спросил один. — Алиса?..

— Она не с четвёртого, — сказал другой. — По форме видно.

— Чего сюда пришла? Правил не знаешь? Иди к средним кострам!

Кто это сказал, я не поняла. Стоявший передо мной выпускник в маске с птичьим клювом показал кружкой в сторону арки. Моей кружкой — уже подобрал.

— Ну? Чего стоишь? Иди, пока за тобой никто не пришёл!

Сказано было без особой злости. Я чуть не поблагодарила! Прижав рукав к обожжённому рту, стала боком протискиваться между двумя выпускниками.

— Ходил тут уже один, — отозвались у огня. — Считал, сколько выпили. На заставу тоже с мерной кружкой прилетит?

— На заставе ты ему сам нальёшь. Только бы прилетел!

Засмеялись. Один убрал сапог с дороги, и я почти перестала бояться. Ну сунулась не туда… Пропускали же! Надо было только уйти.

За первокурсниками инструкторы ходили весь вечер: вытаскивали из огня чужие вещи, отнимали ножи, пересчитывали головы у парапета. За нашим третьим тоже поглядывали.

А эти через два месяца разлетались по заставам. Хотели хоть раз выпить без человека, который утром заставит за это бегать. Я их понимала. Даже неловко стало: чего полезла?

— Кстати. — Клюв поймал меня за рукав. Я остановилась сразу, хотя он едва держал. — А ты чего кружку бросила?

— Да пусть себе уходит уже, отпусти, — кто-то сказал.

— Простите. Я случайно.

Он посмотрел на кружку, потом на рукав у моего рта. Обхватил железо ладонью целиком.

— Ты обожглась?

Я не ответила.

— Да ладно! — сказал тот, кто убрал сапог. — Всадница?

Клюв потянул мой рукав вниз. Я открыла рот, но обожжённый язык задел зубы. Вместо ответа получился болезненный вдох. Нижняя губа распухала.

— Вот это сцепка! Ей на вылет грелку выдавать будут?

Двое засмеялись. Я тоже попробовала улыбнуться — зачем, под маской-то? Губу сразу стянуло болью. Пусть посмеются… Про слабую нить ничего нового всё равно не скажут. Только бы отпустили.

— Иди уже, — сказал выпускник у огня. — Ещё расплачется, придётся объяснять, что мы с ней сделали.

Я повернулась к арке.

— Погоди-ка. Я знаю, кто это.

Ноги остановились прежде, чем я успела решить, слушаться ли.

— Верна с третьего. Дочка яичного барыги.

Сказано было негромко. У соседнего костра продолжали петь. Я считала повёрнутые ко мне спины: никто не оглянулся. Может, ещё уйду, не показывая лица?

— Та, которой без бумаги никуда? — спросил клюв.

Я выпрямилась.

— Я уже ухожу.

— Теперь погоди.

Он загородил дорогу. За его плечом виднелась арка и человек, всё ещё считавший кружки. Посмотрел бы сюда! Нет, только не сейчас…

— Ты понимаешь, куда пришла? — Клюв понизил голос. — Тебя хватятся. Найдут здесь. А утром Веррен спросит: почему покрывали нарушение?

— Меня не хватятся.

Лучше бы промолчала. Можно было услышать, как жалко это прозвучало. И возразить себе нечего: сказав правду, я только дала ему повод продолжить.

— А если хватятся? Скажешь, сама пришла? Или мы позвали? Вина налили?

— Скажу, что сама.

— Слышали? Она скажет!

— Да отпусти её, Хальм! — отозвались от костра. — Чем дольше держишь, тем скорее сюда придут.

Я сразу повернулась к тому, кто говорил. Зря обрадовалась… Клюв проследил за моим взглядом и остался на месте, даже плечом не повёл.

— Уйдёт и пожалуется, что ей рот обожгли. А кто кружку дал? Вот он я! — Он поднял её перед собой. — Мне потом объяснять?

— Я не пожалуюсь.

— У тебя весь дом, наверное, так обещал.

Челюсть свело. Он ждал, а я молчала, глядя на зажатую в его руке кружку. Какой там отец… Даже своё имя унести отсюда не могла.

— Маску сними.

Я подняла глаза.

— Зачем?

— Хочу знать, с кем разговариваю.

— Вы уже знаете.

Он чуть наклонил голову. Я сразу пожалела, что ответила. Сейчас бы опустить глаза, переждать… Но он уже придвинулся, заслонив и арку, и людей возле неё.

— Тогда чего прячешься?

— Сегодня можно…

У него самого маска оставалась на лице. Я смотрела на туго затянутую завязку у виска. Ну скажите ему кто-нибудь! Засмейтесь хотя бы. Все молчали.

— Сними и иди! Не задерживай нас.

Нижняя губа дрожала. Я попробовала сжать губы, но стало больнее. Пришлось снова открыть рот — теперь он видел и это, и то, как я не могла ответить.

— Пожалуйста, дайте пройти.

Клюв протянул руку к моему лицу. Я отшатнулась, и сзади кто-то потянул завязку.

Я успела схватиться за узел, но завязка выскользнула из пальцев, а маска уже дёрнулась поперёк лица, царапнув щёку краем. Завязка лопнула у самого уха.

Я отвернулась сразу. Закрыла лицо обеими руками и шагнула прочь от огня — прямо во что-то твёрдое.

Сукно. Твёрдая пуговица упёрлась в костяшки. Под руками медленно поднималась чужая грудь, а лицо обдало теплом. Я едва не подняла голову. Всадник!

За спиной засмеялись. Я осталась, почти уткнувшись лбом в мундир, и только сильнее прижала ладони к лицу. Кто бы это ни был, пусть не отходит…

— Ойре! Руки опустить.

Голос я узнала сразу. Каэл Аштар, командир учебного крыла. Вдохнула — и не смогла выдохнуть. Из всех людей на плацу я налетела на него!

Светлые волосы, спокойное лицо, рука на ремне — на занятиях я смотрела на него и после объяснения задания. Теперь не могла отнять рук от лица.

Между моим ртом и его грудью оставались только пальцы. Я прижалась к ним губами и отдёрнула: больно! Ещё и это… Только бы не посмотрел вниз.

Смех оборвался.

— Мы её просто отправляли к своим, командир.

— Отправляли?

Я чуть раздвинула пальцы. Видела только застёжку мундира и край офицерского ремня. Смотреть выше было страшно: придётся показать лицо.

— Младшим здесь нечего делать. Вы сами говорили, чтобы мы следили…

— Где маска?

За моей спиной треснуло полено.

— Упала в огонь.

Каэл повернулся, прикрыв меня плечом. Я опустила одну руку. На полене догорал серый лоскут, рядом — оторванная завязка. Милина маска. Я ведь обещала вернуть!

Пришлось сглотнуть. Ещё немного — и расплачусь прямо в командирский мундир. Я снова закрыла лицо, но отойти не попыталась: за его плечом меня хотя бы не видели.

— Все четверо — сюда! Крейн, я вас тоже вижу.

Заскрипели сапоги. Выпускники подходили, а я стояла вплотную к Каэлу. Могла бы отступить, освободить ему место… Вместо этого чуть подалась за ним, когда он повернулся к ним.

— Командир, нам через два месяца на заставы. Мы один вечер хотели спокойно…

— У неё вы этот вечер отняли. Теперь потратите свой.

Голос негромко отдавался под моими руками. Я слушала, забывая слова. Если он отойдёт, я ведь опять двинусь следом! Пришлось упереться каблуками в камень.

Никто не ответил. Вот и получили старшего у своего костра. Стояли перед ним, вытянувшись, а легче почему-то не становилось: разрешения у меня по-прежнему не было.

— Вы ушиблись? — спросил Каэл тише.

Я покачала головой, едва не задев лбом его грудь. Дышала часто, неровно. Он наверняка слышал! И всё равно не отодвигался, пока я пряталась за руками.

У открытого ворота виднелся край ключицы. Захотелось положить ладонь ниже, на грудь. Уже просто потрогать… Я пошевелила пальцами и тут же прижала их к щекам. Что я делала?

— Вы обожгли губы? Можно посмотреть?

— Нет, спасибо!

Отказала так быстро, что сама испугалась. Он ведь только предлагал помочь. Но поднять лицо значило показать ему всё: распухшую губу, слёзы, эту нелепую заминку.

— Хорошо. Проходите слева от меня. Там вас не видно от огня.

Я опустила руки. Он узнал меня — это было заметно по короткой паузе, — но фамилии не произнёс. Посмотрел на губы, задержав взгляд. Я перестала их прикрывать.

Каэл отступил вбок, освобождая проход, и повернулся к выпускникам. А я почему-то стояла. Только что не давала посмотреть — теперь хотелось, чтобы спросил ещё раз!

Сбоку были видны светлые ресницы и маленькая складка у рта. Я подалась к нему на полшага. Ответь я шёпотом, ему пришлось бы наклониться…

Опомнившись, отвела взгляд. За его плечом стояли четверо, сжёгших мою маску. А мне хотелось задержаться! Сказать хоть что-нибудь, пока он опять не заговорил с ними.

Спасибо. Всего одно слово! Я открыла рот, но язык не слушался — уже не от ожога. Так и прошла за его спиной, ничего не сказав.

Сначала шла медленно, ожидая окрика. Спросит разрешение? Велит остаться? Позади послышался его шаг, и я невольно замедлилась ещё. Будто мало мне было того, что уже случилось!

— Ойре, смотреть на меня.

И побежала. Без маски, с мокрыми щеками, прижимая рукав к обожжённым губам.

Глава 3.

За первым же костром я свернула к стене. До арки оставалось недалеко, но там стояли люди. Пройти мимо них с открытым лицом? Нет, на сегодня хватит.

Нижняя калитка была ближе. За ней тропа огибала скалу, уходила через сосны у обрыва, мимо спуска к драконьим стойлам — и дальше к казарме. Днём мы ходили там после занятий. Ночью я туда не совалась. Очень подходящий вечер, чтобы начать!

За калиткой свет пропал. Держась за железную скобу, я переждала пляску огненных пятен перед глазами, различила светлую полоску вытоптанной земли и осторожно ступила на неё.

Губы и язык ещё щипало. Я вытерла щёки пахнувшим вином рукавом. Ведь почти ушла! Ещё несколько шагов — и никто бы не вспомнил ни кружку, ни ожог.

«Дочка яичного барыги».

Пришлось остановиться: нос заложило, и дышать получалось только ртом. Даже плакала я тихо, чтобы не мешать людям веселиться. Образцовая курсантка!

За отца не сказала ни слова, зато за тряпку поборолась: держала завязку, пока они её рвали. Потом уткнулась в чужой мундир и боялась, что меня отодвинут.

Под костяшками до сих пор чувствовалась гладкая пуговица. Сукно поднялось на вдохе, когда Каэл тихо спросил:

— Можно посмотреть, как сильно ты обожглась?

Командир мог просто взять меня за подбородок: осматривал травму курсанта. Но он спросил, а после моего отказа не стал настаивать.

Теперь я придумывала другой ответ. Подняла бы лицо, позволила посмотреть... Ему пришлось бы наклониться совсем близко, и никто бы не мог меня упрекнуть!

Под сапог попался корень. Я схватилась за сосновую ветку и получила ею по щеке. Прекрасно: завтра могли отчислить, а я выбирала, как удобнее подставить командиру обожжённые губы.

Хотелось вернуться и поблагодарить как следует. Заодно дать повод ещё раз наклониться — исключительно ради благодарности, конечно! Я отпустила ветку и пошла дальше, сердясь уже и на неё.

Под соснами музыка стихла; изредка долетал удар барабана. Справа темнели стволы, слева за низким кустарником начинался обрыв. Я держалась ближе к деревьям, проводя ладонью по шершавой коре.

Обычному всаднику хватило бы света. У меня от натуги болели глаза, а тропа всё равно расплывалась. Можно было обвинить слёзы. Без них я видела ненамного лучше, но они хотя бы заслуживали выговора.