Сними меня

ГЛАВА 5. ЧУЖАЯ ПАМЯТЬ

Кафе оказалось из тех мест, которые днём, наверное, выглядят терпимо, а вечером слишком шумным для сегодняшнего состояния Дениса.

Низкий потолок. Запотевшие окна. Две жёлтые лампы над стойкой. Кофе, который пахнет сносно, но его невозможно пить. Мелкий дождь за стеклом – не ливень, не гроза, а назойливая морось, от которой на душе тоска.

Денис пришёл на десять минут позже.

Не потому что опаздывал.

Потому что это был его маленький ритуал – заставить ждать, посмотреть, как люди сидят, как реагируют, кто нервничает, кто злится, кто делает вид, что ему всё равно. Обычно работало.

Сегодня не сработало.

Нина Шахова сидела у окна с таким видом, будто могла просидеть там ещё три часа и не потратить ни одной лишней эмоции. Ей было где-то за сорок, может, чуть больше; тонкое лицо, тяжёлые веки, короткие рыжеватые волосы с ранней сединой у висков. Не красавица. И явно не человек, которого можно купить лёгким обаянием, парой комплиментов и смазливой внешностью.

Рядом с ней сидела пожилая женщина в тёмном пальто и с аккуратно уложенными седыми волосами. Маленькая, сухая, с прямой спиной и цепким, колючим взглядом. Она держала чашку обеими руками, но не пила.

Денис снял кожаную куртку ещё стоя у стола – медленно, небрежно, демонстративно, как будто зашёл не с дождя, а на светскую скуку, – повесил её на спинку стула и только потом сел.

– Добрый вечер. Надеюсь, это что-то действительно интересное, – сказал он, переводя взгляд с одной женщины на другую. – Потому что вытащить меня из дома в такую погоду – это уже заявка на серьёзные отношения.

Нина не улыбнулась.

– Вас трудно вытащить из дома?

– Меня трудно заинтересовать.

– Неправда, – спокойно сказала она. – Вас сейчас очень легко заинтересовать всем, где присутствует слово «странность».

Денис чуть склонил голову.

Попадание.

Он не показал этого, только взял меню, и положил перед собой не открывая.

– И всё же? Я польщён, но предпочитаю конкретику.

– Конкретика будет, – ответила Нина. – Меня к вам направил Кулаков. Сказал, вы после объекта стали задавать вопросы.

Имя неприятно кольнуло. Кулаков – вездесущий, шумный, вечно лезущий туда, где почует выгоду, – в принципе был не тем человеком, от которого Денис любил получать «наводки». Но в последнее время круг слишком сузился. После съёмки в «Ласточке» он уже и сам начал хвататься за любые нитки, даже если те выглядели сомнительно.

– Кулакову полезно иногда заниматься своей жизнью, – заметил Денис. – Но, видимо, он решил устроить квест в моей.

– Он прошерстил смотровую будку, – сказала Нина. – Нашёл кое-что, что могло вас заинтересовать. И понял, что один не разберётся.

– А вы, стало быть, разберётесь?

– Я журналист. Я умею видеть то, что люди предпочли бы забыть.

– Это чудесное хобби.

– Это работа.

Подошла официантка. Денис заказал двойной эспрессо, не спросив, что берут они. Нина – чай. Пожилая женщина вообще ничего не захотела.

За окном мелкий дождь ровно шуршал по стеклу.

На улице было пусто. Иногда мимо проходили люди, быстрые, ссутуленные, прячущие головы в капюшоны. Машины ехали редко. В этом часу было что-то вязкое, вымытое из витрин и дневной спешки.

– Хорошо, – сказал Денис, складывая руки на столе. – Допустим, я заинтересован. И что у вас есть?

Нина достала из сумки плотную папку, положила на стол, но не раскрыла.

– В городе почти не осталось архивов по «Ласточке». Те, что были в администрации, вычищены. Часть списали после закрытия, часть якобы перевели в областной фонд, но там их тоже нет. С медицинскими картами то же самое. Журналы движения детей обрываются. Личные дела сотрудников частично сохранились. Слишком много пробелов для обычной халатности.

– Или обычная российская любовь к бардаку, – лениво сказал Денис.

– Я тоже сначала так думала, – кивнула Нина. – Но потом начали всплывать фамилии.

Она раскрыла папку.

Внутри были копии документов, фотографии плохого качества, выписки, какие-то машинописные листы с карандашными пометками на полях.

– Анна Хватова, – сказала Нина. – Психолог. Формально – приглашённый специалист на летних сменах в конце девяностых.

– Борис Масленников, – продолжила она, переворачивая лист. – Методист. Потом куратор диагностической программы. По крайней мере, так это называлось в бумагах.

– Ещё были другие, но эти двое мелькают чаще остальных.

Денис смотрел на бумаги, не прикасаясь.

Фамилии ему ничего не говорили.

– Диагностическая программа чего? – спросил он.

– Вот в этом и проблема. Официально – адаптация детей, профориентация, психологическое сопровождение. Неофициально – судя по обрывкам, всё было интереснее.

– И вы решили, что мне непременно надо об этом узнать, потому что я красиво фотографирую развалины?

Нина наконец позволила себе едва заметную усмешку.

– Нет. Потому что среди сохранившихся фамилий детей есть ваша.

Он не пошевелился.

Только пальцы на столе чуть напряглись.

– Жаров – редкая фамилия? – спросил Денис. – Серьёзно? Сейчас вы скажете, что в городе был ещё один Иванов, и это тоже судьба?

– Не один Жаров, – спокойно ответила Нина. – А Денис Жаров. Год совпадает. Возраст совпадает. И ещё кое-что.

Он откинулся на спинку стула.

Сделал это медленно, будто разговор его только слегка забавлял.

Внутри уже начала подниматься та нехорошая, сухая злость, которая у него всегда шла рука об руку с нежеланием выглядеть глупо.

– Почти каждый второй ребёнок летом ездил по лагерям и санаториям, – сказал он. – Я тоже ездил. Родители сбагривали меня в «Ласточку» почти каждый год, пока её не прикрыли. До четвёртого класса, кажется. И что дальше? Это не заговор. Это провинциальный досуг.

Пожилая женщина впервые пошевелилась.

Подняла на него глаза.

– Ты там был не просто так.

Голос у неё был низкий, севший, но крепкий.

Денис повернулся к ней.

– Простите?

Она смотрела на него так внимательно, что ему стало не по себе сильнее, чем от Нины с её ращыгравшейся вандазией.

– Я тебя помню, – сказала женщина. – Худенький был. Глаза злые. На кашу всегда морщился, как будто я лично тебе гадость в тарелку положила.

Он несколько секунд молчал.

– Мы знакомы?

– Не лично, слава богу, – сказала она сухо. – Я в «Ласточке» поваром работала. Тамара Павловна.

Это имя он не помнил.

Но интонацию – да.

Чужой взрослый голос из слишком раннего детства, когда тебя окликают через столовую: «Мальчик, не ковыряйся». Или: «Ешь, остынет».

Нелепо.

Мелочь.

Но память иногда вытаскивает именно такую ерунду, а не что-то важное.

Денис почувствовал, как в затылке неприятно тянет.

– Допустим, – сказал он ровно. – И что именно вы хотите мне рассказать, Тамара Павловна? Что я в семь лет плохо ел? Это, конечно, многое объясняет.

Она не отреагировала на шутку.

– Вас таких было несколько, – произнесла она. – Вас отдельно водили. К врачу.

Нина перевела на Дениса взгляд.

– Вот это и есть проблема, – сказала она. – Кто-то из персонала помнит отдельные куски. Но почти никто не видит целой картины. Одних детей уводили на «тесты», других – нет. Одних фотографировали чаще. На кого-то заводили дополнительные дела. Что это было – до конца не ясно. Но ваша фамилия там не случайно.

Денис усмехнулся.

Горько. Его уже начал раздражать этот цирк.

– Это уже начинает звучать как дешёвая конспирология.

– Конечно, – кивнула Нина. – Потому что вам очень не нравится сама идея.

Она сказала это без нажима, устало.

Денис отвёл взгляд к окну.

Мелкий дождь всё так же шёл.

Снаружи мимо витрины прошёл парень с пакетом, дальше проехало такси, и фары коротко отразились в мокром стекле.

Очень обычный вечер.

Очень обычное кафе.

И очень неуместное ощущение, будто кто-то полез руками в то место его биографии, которое он всегда считал своим.

Он не любил вспоминать детство не потому, что оно было трагичным. Никакой дешёвой драмы. Нормальные родители. Нормальная квартира. Мать с её вечным: «фотография – это несерьёзно». Отец с его убеждением, будто он заранее знал, как лучше. Пять лет оплачивали ему диплом, который он в итоге подарил им на выпуск как празднично оформленную насмешку. С хорошими оценками, между прочим. А на следующий день съехал, снял тесную студию и начал работать так, будто обязан доказать миру и себе одновременно: он не игрушка, не увлечение, не чья-то ошибка.

Он сам себя сделал.

Сам.

С нуля.

Без благословения, без нужных знакомств, без тёплой соломки на пути.

Эта история была выстроена у него внутри крепко. Не просто биография. Его жизнь.

И теперь какая-то журналистка, явно помешанная, раскладывала перед ним файлы из папки, как будто знала его.

Официантка принесла кофе.

Денис сделал глоток и оставил чашку. Как он и предполагал. Кофе здесь разбавленное.

– Вы говорите «вас таких было несколько», – произнёс он. – И что? Полстраны в детстве таскали к психологам и в кружки. Это ещё не значит, что из нас выращивали… что? Породу?

– Я не знаю, что именно они делали, – сказала Нина. – Но знаю, что потом следы подчистили. И знаю, что некоторые фамилии повторяются. Уже у взрослых. В других документах. В других историях.

– Например?

– Например, дочь Анны, Вера Хватова работала в закрытом городском проекте. О нем мало что известно. Бумаг почти не осталось. Матвей Масленников, сын Бориса, тоже там фигурирует. А кое-кто из детей потом вдруг очень удачно устроился в жизни. Слишком удачно для случайного распределения.

Денис чуть приподнял бровь.

– Вы сейчас оскорбляете мои профессиональные достижения или просто заходите издалека?

– Я пытаюсь понять, – спокойно ответила Нина, – где заканчивается чужая настройка и начинается ваш талант.

Ох как больно.

Именно потому, что сказано было, как факт. Но он фактам не верил. Пусть бы сама прошла через то же, что пришлось вынести ему.

Тамара Павловна, до этого молчавшая, тихо произнесла:

– Ты тогда тоже на всех смотрел не как ребёнок.

Он резко перевёл на неё взгляд.

– Что, простите?

– Смотрел. Будто примерял, кто как себя ведёт. Мне это ещё тогда не понравилось. И еще пальцы квадрат ком складывала и «щелк».

Денис усмехнулся.

– Спасибо. Всегда приятно узнать, что тебя недолюбили ещё в подготовительной группе.

– Не передергивай, – сухо сказала женщина. – Я не про нелюбовь. Я про память.

Нина достала из папки ещё один файл.

Не лист.

Не копию.

Настоящую старую фотографию.

Маленький выгоревший квадратик с расплывшимся штампом на краю, словно вырванный откуда-то – из карты, из журнала, из личного дела. Бумага по краям надорвана, один угол замят, бумага убита временем, но картинка еще чёткая, несмотря на заломы.

Она положила снимок на стол и чуть подвинула к нему.

– Это нашлось среди медицинских бумаг, – сказала Нина. – Штамп нечитаем. Но посмотрите.

Денис не хотел брать.

Вообще.

Внутри сразу встало тупое сопротивление – как если бы перед ним лежала не фотография, а что-то опасное.

Он всё-таки потянулся и взял снимок двумя пальцами.

На фото был ребёнок.

Мальчик лет семи-восьми. Худой. Светлые волосы. Слишком серьёзное лицо. Рубашка с неровно застегнутым воротом. Снято плохо, почти впритык, свет плоский, качество отвратительное.

И всё равно.

Похож.

Достаточно похож, чтобы под рубашкой взмокло.

Лоб.

Линия рта.

Невыносимо знакомый взгляд исподлобья – уже тогда не детский в нормальном смысле, а оценивающий. За что часто был бит сверстниками. Они считали его высокомерным.

Денис смотрел на снимок и чувствовал, как внутри что-то переворачивается.

Нет.

Нет-нет.

Это ещё ничего не доказывает.

Любой мальчик может быть похож на другого мальчика.

Старая фотография всегда врет.

Память ещё сильнее.

Он поднял глаза на Нину.

Лицо у него было совершенно спокойное.

Он бы хотел, чтобы было скучающее.

– Не очень удачная фотография, – бросил он.

И швырнул снимок обратно на стол, как старую, ненужную вещь.

Нина не отвела взгляда.

Тамара Павловна тоже.

Им, кажется, было достаточно и этого.

Денис встал.

Стул скрипнул по полу от резкого движения.

– Спасибо за вечер, – сказал он. – Если найдёте что-то менее похожее на гадание по помойке, дайте знать.

– Денис, – начала Нина.

– Довольно глупостей.

Он развернулся и пошёл к выходу, уже на ходу доставая телефон, будто страшно занят и у него, конечно же, нет ни секунды на чужой бред.

Только у двери вдруг понял, что в руке всё ещё сжимает кожаную куртку.

Надевать её он не стал.

Просто толкнул дверь и вышел под дождь так.

Морось мгновенно увлажнила волосы, лицо, промочила футболку.

Холодно не было.

Пока.

Он шел быстро, почти не разбирая дороги, до боли сжимая в руке куртку, как будто это был не кусок кожи, а что-то, что можно переломить и таким образом вернуть себе ясность.

Не может быть.

Не так.

Не потому, что он боится прошлого.

А потому, что прошлое не имеет права объяснять его лучше, чем он сам.

На перекрёстке Денис остановился под мигающим жёлтым светом светофора, провёл мокрой ладонью по лицу и впервые за весь вечер позволил себе мысль, от которой стало действительно дурно:

а если ему и правда помогли?

Не деньгами.

Не связями.

Хуже.

Если кто-то когда-то заметил в нём что-то нужное, подкрутил, подтолкнул, проверил – и потом отпустил жить с полной уверенностью, что он весь свой.

Дождь шёл всё так же мелко и упрямо.

Денис стоял посреди мокрой улицы с курткой в руках и с таким лицом, что прохожие завидя его, обходили по дуге.

ГЛАВА 6. СЛИШКОМ ХОРОШИЙ КАДР

Во второй раз заброшенная «Ласточка» встретила их тем же сухим холодком в коридорах, тем же пыльным светом и той же неприятной тишиной, которая почему-то начинала ощущаться еще до того, как захлопнулась входная дверь.

Но теперь у команды уже не было эффекта знакомства с местом.

Теперь все знали, что это место работает.

И все знали, какой ценой Денис начинает входить в азарт, если понимает, что материал выходит по-настоящему сильным.

С утра он был непривычно собран.

Без шуток. Без привычной расхлябанной обаятельности, которой обычно смягчал давление. Даже кофе допил молча, пока они разгружали технику, и сразу пошёл внутрь, как будто боялся потерять тот внутренний ток, который уже успел поймать по дороге.

Мира первой это заметила.

Она вообще слишком хорошо умела считывать его состояние.

– Сегодня коротко и по плану, – сказала она, подстраиваясь рядом, пока они шли по коридору первого этажа. – Доснимем при дневном свете оставшиеся кадры. Локаций три. Больше за час, пока солнце не скроется, не успеем.

– Сегодня будет быстро, – отозвался Денис. – под контролем.

– Вот когда ты так говоришь, мне хочется найти святую воду.

Он даже не посмотрел на неё.

– Найди лучше запасные батареи.

Мира прикусила язык, но не отстала:

– И Яну не загоняй.

Теперь он всё-таки повернул голову.

– Ты меня инструктируешь?

– Я тебя предупреждаю.

– Она взрослая девочка. Если не потянет, скажет.

– Денис.

– Что?

– Ты отлично знаешь разницу между «помочь человеку раскрыться» и «залезть ему под кожу».

Он выдержал её взгляд. На удивление остался спокоен.

– Если бы все были так хрупки, как ты любишь думать, никто бы ничего стоящего не снимал.

– А если бы все были такими самовлюблёнными, как ты, никто бы не замечал, где заканчивается работа.

– Опять психология?

– Нет. Техника безопасности.

Кирилл, который тащил за ними стойку, буркнул:

– Я очень надеюсь, что это у вас только разогрев, а не полноценная программа.

Денис уже не слушал.

Он вошёл в знакомый коридор второго этажа и почувствовал то же самое, что в прошлый раз: мгновенное включение. Пространство снова легло под взгляд так, будто только и ждало его возвращения. Свет сегодня был естественным, так намного лучше. Тени ложились тоньше, глубже. Даже воздух казался более сухим, и пыль в нём висела ровной взвесью.

Хороший день для съемки.

Слишком хороший.

Яна переодевалась в соседней комнате. Когда вышла, Денис не мог отвести глаз.

Тёмное платье по фигуре, открытые плечи, волосы собраны небрежно, но так, чтобы шея оставалась длинной и беззащитной. На лице почти нет макияжа. Только глаза чуть ярче обычного, губы бледнее, кожа светлая, сама будто бы уставшая.

Она не выглядела красивой для жизни.

Она была бесподобно для кадра.

– Встань у окна, – сказал он.

Она встала.

– Левее.

Шаг.

– Голову чуть вниз.

Поворот.

– Нет. Не играй усталость. Ты не в клипе про женскую травму. Просто замри.

Яна ничего не ответила.

Работа началась.

Первые полчаса всё шло терпимо. Яна двигалась как сказано, Кирилл ловил свет без лишних слов, Мира молча переставляла реквизит и следила за таймингом. Но Денису быстро стало мало.

Потому что на экране было красиво.

Невероятно красиво.

А ему нужно было ещё лучше.

Он видел, что Яна держится на чистом профессионализме. Даёт форму, но не глубину. Присутствует, но не открывается. Не потому что не умеет. Потому что не хочет.

И это бесило.

– Ты опять закрываешься, – сказал он после очередной серии.

– Я стою там, где ты сказал, – спокойно ответила Яна.

– Я не про ноги.

– Тогда формулируй нормально.

– Нормально? – Денис опустил камеру. – Хорошо. Ты контролируешь лицо. У тебя там ничего не происходит.

– Значит, тебе сегодня не повезло.

– Нет. Значит, ты опять прячешься за воском. А нам нужна жизнь.

Яна медленно выдохнула.

– А может, я просто работаю, а не устраиваю тебе бесплатную психотерапию?

Кирилл коротко посмотрел на Миру.

Мира уже шла к стойке света чтобы быстро всё доделать, чтобы потом, если начнётся буря, хотя бы техника не пострадала.

– Ещё раз, – сказал Денис.

Яна встала в позицию.

Щелчок.

– Нет.

Ещё щелчок.

– Снова нет.

– Денис, – её голос стал жёстче, – если тебе надо что-то конкретное, скажи словами.

Он подошёл ближе.

Слишком близко для бывших любовников.

– Мне нужно, чтобы ты перестала позировать и наконец показала хоть что-то настоящее.

– Настоящее не включается по команде.

– У тебя включается. Я видел.

Она посмотрела на него в упор.

– Ты видел то, что хотел видеть.

Денис усмехнулся без веселья.

– Вот в этом и проблема. Ты думаешь, я знаю тебя лучше, чем ты есть.

– А ты не знаешь?

– Нет. Я вытаскиваю.

– Из людей? Или из себя?

Он поднял камеру почти на уровне груди.

Привычным движением.

Естественным.

– Яна, не умничай. Работай.

Она замерла, потом тихо сказала:

– Не разговаривай со мной так.

– Тогда не заставляй меня объяснять очевидное.

Следующие кадры стали глубже.

Не технически.

По атмосфере.

Он гнал её в более тяжёлое состояние: держать паузу, не отпускать напряжение в плечах, смотреть внутрь себя, дадумавшись, не дышать полной грудью, оставаться в неудобном положении чуть дольше, чем телу хочется.

Денис это умел.

Он всегда умел чувствовать момент, когда модели еще можно потерпеть, и момент, когда уже пора остановиться.

Сегодня эта граница у него начала съезжать.

Потому что чем больше у Яны на лице проступало усталости, раздражения, боли от затянувшегося напряжения, тем больше распалялся Денис.

Один раз она опёрлась рукой о подоконник, и пальцы чуть дрогнули.

Щелчок.

В другой момент она резко закрыла глаза и сжала челюсть, словно на секунду потеряла терпение.

Щелчок.

Потом повернула голову, будто хотела уйти от света, и в этом движении было столько живого сопротивления, что Денис почувствовал знакомый, грязный восторг.

Вот.

Вот оно.

Наконец.

– Да, – сказал он тихо. – Ещё.

– Нет, – так же тихо ответила Яна.

Он не услышал. Или сделал вид.

– Еще раз. Останься в этом положении.

– Я сказала нет.

– А я сказал – ещё раз.

Яна отступила от окна.

В комнате стало очень тихо.

Мира сразу шагнула вперёд.

– Всё, перерыв, – быстро сказала она. – Пять минут. Все на воздух.

– Никто никуда не идёт, – отрезал Денис.

– Идёт, – так же жёстко ответила Мира. – Потому что ты сейчас не понимаешь, что творишь…

– Я прекрасно все понимаю.

– Нет, – вмешалась Яна, и голос у неё дрогнул не от слабости, а от злости. – Ты вообще никого не слышишь.

Он повернулся к ней.

Камера всё ещё была у него в руках.

– Серьёзно?

– Да. Серьёзно. Почему ты такой тупой? Тебе правда не понятно, что это уже слишком?

Кирилл выпрямился у стены, не двигаясь.

Мира замерла между ними, уже понимая, что не успевает остановить.

Денис чувствовал, как внутри быстро, ярко закипает то самое состояние, в котором говорить надо бы как можно меньше, но именно именно сейчас слова лились ручьем.

– Слишком? – переспросил он. – Ты сейчас рассказываешь мне про «слишком» на площадке?

– Да. Потому что ты в очередной раз решил, что если человеку больно, значит, ты близко к шедевру.

– Если человеку больно, это ещё не трагедия.

– Нет? Тогда, может, сам встанешь туда и попробуешь подышать в этом «не трагедия» целый час?

– Не драматизируй.

– Да ты издеваешься...

– Яна! – рявкнул он вдруг так, что даже пыль заклубилась в воздухе. – Ты хотела быть главной моделью. Хотела? Вот что это значит. Не ныть, а впахивать. И только потому, что ты мне была дорога, я тебя не напрягал. Сейчас ты настояла на этом, так хватит ныть. Нам нужно работать. Или иди и дальше снимай себя сама, рекламируя товары. Здесь другая жизнь, и ты к ней явно не готова.

Слова повисли в комнате как удар.

Жесткий, грязный, уже занесенный.

Даже Денис это понял.

Но было поздно.

Яна побледнела, у неё дрогнула кожа у виска. Потом её взгляд изменился.

Она не обиделась.

Хуже.

Стала холодной.

– Понятно, – сказала она очень тихо.

И в этой тишине было столько отвращения, что Денису действительно стало стыдно.

Мира мгновенно развернулась к нему, прошипев:

– Ты с ума сошёл?

– Не начинай.

– Не начинать? Ты сейчас серьёзно это сказал? При всех?

– Мы работаем.

– Нет, – отрезала Мира. – Это уже не работа. Это ты ломаешь человека, потому что у тебя не выходит кадр.

– Не преувеличивай.

Кирилл резко поставил стойку на пол.

– Ден, хватит.

Он редко включался в такие моменты. А их было много. Мои модели оттого и зарабатывали хорошо, потому что впахивали как не в себя.

Именно поэтому эти два слова прозвучали весомее крика.

Денис перевёл взгляд на него.

– Ты тоже?

– Я тоже. Потому что это уже мерзко.

В комнате опять повисла тишина.

Яна отвернулась первой. Провела ладонью по лицу, будто хотела стереть с себя не макияж и пыль, а сам факт этого разговора.

И в этот момент Денис машинально поднял камеру.

Не потому что решил.

Не потому что выбрал.

Потому что сработал инстинкт.

Взгляд Яны в профиль. Сбитое дыхание. Белая кожа на шее. Сжатый рот. Унижение, ярость, усталость и то последнее усилие не разрыдаться не из слабости, а из принципа – всё сошлось в одном.

Щелчок.

Никто, кроме него, этого не заметил.

Камера и так весь день была то у груди, то у лица. Обычное движение. Обычный жест.

Только для Дениса в этот миг все перестало быть обычным.

Он опустил камеру.

Посмотрел на экран.

И почувствовал, как по позвоночнику проходит ледяная волна.

Кадр был безупречный.

Не в смысле света или композиции – хотя и с этим всё было хорошо.

В нём было то, чего он добивался весь день.

Правда.

Живая, рваная, до ужаса точная правда человека в момент боли.

Настоящая.

Никакой игры.

Никакой позы.

Именно тот материал, после которого серия перестаёт быть просто красивой и становится уникальной.

На долю секунды Денис забыл, что только что произошло.

Просто потому, что увидел результат.

Это длилось очень мало.

Но достаточно, чтобы он сам себя за это возненавидел.