Скитальцы

Пискнули половицы у меня под ногами. Он замолчал, поставил бокал и обернулся.

Секунду мы смотрели друг на друга, и мне очень хотелось, чтобы он снова меня прогнал. Но вместо этого он щелкнул пальцами, и на столе встал еще один бокал – высокий, тонкий, полный до краев.

– Выпьем, – сказал он с усмешкой. – Выпьем за Привратников. За честных Привратников с благими намерениями. Присоединяйся…

Бокал был уже в моей неверной руке.

– Честные Привратники, – продолжал Ларт, все еще усмехаясь. – Верные. Угодливые. Распахивающие все двери мира. Они…

Он поперхнулся. Замер. У него неестественно расширились зрачки, и тут же глаза знакомо вспыхнули красным. Я уронил свой бокал – веером плеснуло красное вино.

– Руал… – прошептал Ларт, будто обращаясь к невидимому собеседнику. – Иду… Руал, я уже иду.

ПОЧЕМУ ТЫ ВЕРНУЛСЯ? КАК ТЫ ПОСМЕЛ, ПРИВРАТНИК?

Засов заржавел. Если хочешь – иди и проверь.

ГЛУПЕЦ.

Дрогнули каскады тканей, дохнул из черного провала густой, липкий ветер, Марран закашлялся.

ДУРАК. НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ.

– Всем случается проигрывать, – сказал Марран вслух. – Умей мужественно пережить свое поражение.

ЭТО ТВОЕ ПОРАЖЕНИЕ, ЧЕРВЯК!

Он отшатнулся – темнота пришла в движение. Щерилась бездна – черный провал, подергивались, разлагаясь, ткани; гуляли доски под ногами, и гвозди расползались из своих нор, как отвратительные насекомые.

ЭТО ТВОЕ ПОРАЖЕНИЕ. ТЫ НЕДОСТОИН МОГУЩЕСТВА. ТЫ ЗАПЛАТИШЬ.

Его будто ударили по голове – он потерял власть над телом и, беспомощный, растянулся на пляшущем полу.

СЕЙЧАС Я ПОКАЖУ ТЕБЕ ТВОЮ СУТЬ, И СУДЬБА ТВОЯ БУДЕТ ДОСТОЙНА ТЕБЯ.

Ужас, слепой бесформенный ужас завладел им внезапно и без остатка.

СМОТРИ, РУАЛ ИЛЬМАРРАНЕН! СМОТРИ, ВОТ ТЫ!

Руала вздернуло над землей – и он оказался вдруг в кольце выросших из пола зеркал. Зеркала бесконечное число раз повторили отражение зависшего в воздухе, цепляющегося за пустоту человека. Резкий белый свет ударил сверху.

ВЛАСТЕЛИН МИРА… МОКРИЦА, МЕРЗКАЯ МОКРИЦА!

Страшные судороги скрутили Маррана. Его тело перестало быть человеческим. Зеркала равнодушно оглядывали его со всех сторон – и подробно отражали происходящее.

Полупрозрачное серое брюхо, щетка тонких трепещущих ножек – и обезумевшие человеческие глаза.

ТЫ, БЕСФОРМЕННЫЙ КОМОК ПЛОТИ!

В зеркалах – ближе, дальше, сбоку, сзади – отразилась белесая пузырящаяся масса. Руал видел ее и был ею – кричать ему было нечем, и только глаза, только человеческие глаза оставались ему, глаза, лишенные век, чтобы нельзя было зажмуриться.

ЭТО – ТЫ. ЭТО ТОЖЕ – ТЫ. ГЛУБИННАЯ СУТЬ. ПРИРОДА ДУШИ. НИЗОСТЬ ТВОЯ И НИЧТОЖЕСТВО!

Он хотел потерять сознание, и сознание сжалилось над ним – начало мутиться.

НЕПРИВЫЧНО, ПРАВДА? ЧЕРВЯКОМ – ПРИВЫЧНЕЕ? ТЫ ВЕДЬ УЖЕ БЫЛ ЧЕРВЯКОМ?

В воздухе забилось склизкое кольчатое тело. Проглядывали пульсирующие сосуды сквозь мутную кожу, по которой пробегали волны спазмов.

НО НИ ЧЕРВЕМ, НИ ВЕШАЛКОЙ ТЫ БОЛЬШЕ ЖИТЬ НЕ БУДЕШЬ. Я РАЗДАВЛЮ ТЕБЯ, РАЗМАЖУ.

Плясали в зеркалах бесчисленные червеподобные чудовища с человеческими глазами. Последние проблески сознания были невыносимы.

ЖАЛЬ, ЧТО ПРОПАДАЕТ ПОДОБНОЕ ЗРЕЛИЩЕ. МОЖЕТ, ПОЗОВЕШЬ МАГОВ НА ПОМОЩЬ? ЛЕГИАРА, ЭСТА?

Он уже валился в темноту – не в глухую, мягкую, успокаивающую темноту небытия, а в изломанную тьму кошмара, где поджидали окровавленные жернова безумия.

ЗОВИ, СЛИЗНЯК. ЗОВИ, НИКТО НЕ УСЛЫШИТ.

Близился конец. Последним, неслыханным усилием ему удалось собрать остатки человеческого в себе, потянуться сквозь меркнущее сознание, рвануться в беззвучном крике:

– Ларт!

ЛАРТ! ЛАРТ! ЛАРТ! ГДЕ ЖЕ ТЫ, НУ-КА!

Рыдали чудовища в зеркалах:

– Ларт! Ларт!!!

ДАВАЙ, ДАВАЙ! ЗОВИ, ЗО…

Белый свет вдруг потерял силу, замигал, вспыхнул вновь. Палач на секунду замолчал, и в этот момент одно из зеркал лопнуло – не треснуло даже, а расползлось, как ветхая ткань, рваные края скрутились трубочками, а в проеме встал некто – темная фигура с длинным белым лезвием в руке.

НАЗАД, КОЛДУН! ЕЩЕ ШАГ – И ТВОЯ СИЛА НЕ СПАСЕТ ТЕБЯ!

Стоящий в проеме поднял свой клинок – и зеркала взорвались изнутри, разлетевшись мириадами жалящих осколков. Белый свет сменился желтым.

Руал ощутил себя лежащим на полу – избитым, изувеченным, но – человеком.

ТЫ ПРОИГРАЕШЬ, КОЛДУН!

Легиар стоял, невыносимо огромный, длинный, с вечной желчной усмешкой на узком лице. По клинку его бегала молния. Похоже, он видел нечто, недоступное Руалу, – видел, и глаза его наливались красным.

ТЫ ПРОИГРАЕШЬ!

Руал плохо понимал, что происходит. Дыбом встал дощатый пол; выло, вращаясь, длинное белое лезвие. Воздух стал подобен сухому песку и набился в горло, перехватывая дыхание.

Извивались над головой Маррана желтые и красные петли, захлестывали друг друга, рвались с негромким треском, от которого хотелось оглохнуть; развернулась вдруг воронка, серая, бешено вращающаяся, и пошла втягивать в себя осколки зеркал, обрывки тканей, Руала, Ларта с его клинком… Осыпались крутые, пеплом покрытые склоны, Марран бился, как муравей в песчаной ямке, когда воронка вдруг задергалась и вывернулась наизнанку, став горой, конусом, и Легиар отрубил своим уже меркнущим клинком черную присоску на его вершине…

Последним, что увидел Ильмарранен, был Ларт с темным лезвием в руке, до плеч облитый черной, густой, мускулистой массой. Масса сжималась кольцами, как бесформенный удав, масса давила, пригибала к земле, и потемневший клинок со звоном выпал из слабеющей руки… Тут Руал Ильмарранен потерял сознание.

Пол в большом зале был покрыт сложным рисунком, центром которого был круг из горящих свечей. В этом огненном кольце навзничь лежал человек. Над ним стояла женщина в серебристой мантии и монотонно читала бесконечное заклинание. Меловые линии на полу вспыхивали и гасли.

Я не находил себе места – то стоял у дверей зала, не решаясь войти, то поднимался к Ларту – но дверь кабинета была заперта, и внутри стояла мертвая тишина. На ступенях лестницы, на полу под дверью темнели пятна крови, и кровь высыхала на дверной ручке. Дом тихо постанывал от ужаса.

Женщина наконец закончила свое заклинание и теперь стояла безмолвно и неподвижно. Я решился ее позвать:

– Госпожа!

Она медленно обернулась.

– Мой господин ранен, – сказал я, чуть не плача. – Помогите ему!

– Как же я могу? – тихо ответила она. – Если я двинусь с места, Ильмарранен умрет!

– А если вы не поможете, умрет Ларт, – выговорил я шепотом.

Она печально покачала головой:

– Легиар – великий маг… Если он сам себе не поможет, любая помощь будет бессильна…

Я оставил ее и бросился в библиотеку.

Тускло поблескивали золотые корешки. Я схватил самую большую книгу из стоящих внизу, стремянка возмущенно зашипела – я отшвырнул ее ногой и развернул черный с позолотой переплет. В глазах у меня зарябило – я, оказывается, умел читать заклинания только крупными печатными буквами, и книга была мне так же полезна, как кроту подзорная труба.

Я заметался, хватал еще книги и еще – ни одна не подсказала мне хотя бы, как вызвать Бальтазарра Эста, а я был готов и на это. Потом я вдруг наткнулся на томик, написанный обычным языком, и поспешно стал его просматривать – но это была не магическая книга. Это был просто какой-то роман.

Я впал в отчаяние, уронил книгу на ковер и прислонился спиной к шкафу. Хрипло вздохнул запертый клавесин; съежившись, подрагивал стеклянный глобус на большом столе, жался в углу маленький круглый столик, испещренный магическими символами, и на него упал широкий солнечный луч, а в луче…

В луче лежал медальон Прорицателя – горящий золотом. Горящий золотом, чистый, ясный, и яркий солнечный зайчик, отражаясь от него, улегся на потолок.

Меня прошиб пот, и комната перед глазами на секунду потеряла резкие очертания – будто через мокрое стекло.

А потом я решился подойти.

Золотая цепь, золотая пластинка со сложной фигурной прорезью. Я протянул руку – и отдернул. Протянул еще раз, коснулся срезанного уголка – солнечный зайчик на потолке дрогнул и замер опять.

Я заплакал. Плача, осторожно взял медальон за цепочку и на вытянутой руке понес к Ларту.

Я стучал в дверь, всхлипывал и кричал:

– Хозяин! Она ушла! И ржавчина ушла, хозяин! Пожалуйста, откройте! Пожалуйста!

Ответа не было.

Потом я спиной почувствовал чье-то присутствие – и обернулся. Я надеялся, что это Кастелла, – но это был Март, ее муж. Он стоял внизу, у основания лестницы, и осторожно прижимал к груди большой сверток.

Несколько минут мы просто смотрели друг на друга, потом он вздохнул и спросил негромко:

– Что… Чем я могу… Кастелла?

Я посмотрел на дверь кабинета. Дверь была испорчена ударами моих башмаков, и ни звука, ни дуновения не долетало изнутри.

Я поднял перед собой руку с медальоном, как это любил делать Орвин. Пластинка медленно поворачивалась на цепи.

– Она… – сказал я Марту. – Вам лучше… Подождать ее в прихожей.

Сверток у него в руках шевельнулся, он крепче прижал его к себе.

– Что здесь… произошло? – спросил он неуверенно.

Я стоял на верхней площадке лестницы, он – на нижней, он прижимал к груди ребенка, я держал перед собой медальон.

– Здесь… кажется, спасли мир, – сказал я горько.

Кастеллу мы нашли в прихожей; она стояла, подставив лицо тонкому магическому лучу, пробивавшемуся с потолка. Увидев Марта, шагнула вперед; лицо у нее было такое, будто она собиралась заплакать и расхохотаться одновременно. Март остановился, не говоря ни слова. Кастелла подошла, приняла у него ребенка, откинула пеленки, прикрывающие головку. Я увидел его – удивленного, благожелательного, радостно потянувшегося к матери, пытающегося высвободить ручки из тесного одеяла. Я посмотрел на Марта – тот прятал глаза. Я оставил их одних и неверными шагами двинулся в большой зал.

Свечи догорели. Ильмарранен, человек-легенда, сидел в кругу и смотрел на меня. Совсем как тогда, в прихожей.

– Дамир… – сказал он с подобием усмешки. – Как мы всегда… одинаково встречаемся.

Я подошел, стараясь не наступать на меловые линии, и протянул ему медальон. Он неверными пальцами взялся за цепочку, поднес к глазам:

– Что это? Медальон Орвина? Почему?

– Орвин погиб, – сказал я.

Он нахмурился. Опустил голову. Подумал, снова посмотрел на меня – вопросительно.

– Вы живы, – сказал я почти что с упреком. – Орвин умер, а мой хозяин умирает… Может быть, уже…

– Уймись, – сказали у меня за спиной.

Марран, не видя уже меня, напрягся вдруг и поднялся – с усилием. Я медленно оглянулся.

– Ларт… – прошептал Марран.

Хозяин стоял, тяжело привалившись к дверному косяку. Половина лица его была скрыта повязкой. Единственный глаз смотрел сквозь нас.

– Ларт… – Марран шагнул вперед, еще шагнул, приблизился к Легиару, остановился в нерешительности. Так они стояли друг против друга – молча, горестно, неподвижно.

Потом Марран вздохнул и протянул Ларту на ладони золотой Амулет Прорицателя.

У Легиара дрогнули губы; ожил единственный глаз, раскрылся широко-широко, как у мальчика, впервые увидевшего на ярмарке обезьянку. Ларт покачнулся, я хотел было поддержать его – но он раздраженно отодвинул меня локтем:

– Успокойся… Я еще в состоянии держаться на ногах…

Принял у Маррана Амулет, потрогал ногтем, оглядел придирчиво – нет ли где ржавого пятнышка… Пятнышка не было.

– Небо, – сказал Легиар.

Медальон выскользнул из его ослабевших пальцев и, тонко прозвенев, упал на пол. Я нагнулся было – поднять, но чья-то рука в перчатке опередила меня. Бальтазарр Эст!

Появившись внезапно и ниоткуда, он стоял теперь между Лартом и Марраном, держа медальон за цепочку. Золотая пластинка раскачивалась взад-вперед, выписывая в воздухе светящуюся дугу.

Все молчали, потом Эст проговорил негромко:

– Так, значит… – И снова: – Значит, так…

Потом обернулся к Ларту:

– Но можем ли мы быть в безопасности, пока существует Дверь и Привратник жив?

Он обратил на Маррана невыносимо тяжелый взгляд. Тот отозвался негромко, не опуская глаз:

– Убить меня может только один человек, Аль. Только один человек имеет на это право.

Ларту, кажется, стало хуже. Он побледнел еще больше и стиснул зубы. Я подскочил – он не стал отстранять меня, а мертвой хваткой вцепился мне в плечо. Так мы стояли несколько долгих минут, пока не унялась его боль.

– Аль, – сказал Ларт шепотом. – У меня нет сейчас сил на тебя. Пожалуйста, уйди.

Эст помедлил, холодно пожал плечами и уронил медальон на поверхность круглого столика. Шагнул к окну, будто собираясь выпрыгнуть.

– Аль, – сказал Марран.

Тот замер, не закончив движения. Ждал, не оборачиваясь.

– Не было пари, Аль. Была глупая шутка.

Бальтазарр Эст повернул к нему голову, сказал после паузы:

– Что теперь… Было – не было… Дурак ты, Марран, и не поумнел… Открывать надо было, такой шанс тебе… – И осекся. Опустил голову. Пробормотал с полусмешком: – М-да, такое приключение сорвалось… Не довелось узнать, чего старушка Третья от нас хотела…

Марран шагнул было к нему – Эст свирепо вскинулся. Крепко сжал узкий, как лезвие, рот. Кивнул Ларту, длинно посмотрел на Ильмарранена, обернулся лохматой вороной и с пронзительным карканьем вылетел в приоткрытое окно.

Хозяин перевел дыхание и ослабил хватку на моем плече. Марран стоял, потупившись, и слушал, как ветер хлопает оконной рамой.

…Он слушал, как ветер хлопает оконной рамой, и кожей чувствовал взгляд Легиара. Полустерлись меловые линии на полу, лужицами воска застыли догоревшие свечи, а в углу у окна, там, куда не достигала скомканная на подоконнике портьера, виднелось бледное чернильное пятно – много лет назад Марран запустил чернильницей в большую серую мышь.

Сейчас, увидев пятно, он обрадовался. Покачал сокрушенно головой:

– Надо вывести… Смотри-ка…

Мальчишка Дамир фыркнул тихонько. Потом сказал шепотом, пугаясь собственной смелости:

– Так не выводится, я пробовал… Хозяин знает… Въелось, или что там еще…

Повернувшись, Ильмарранен наткнулся на низкий круглый столик, бездумно взял на ладонь Амулет Прорицателя, хотел посмотреть сквозь прорезь на солнце – но вовремя спохватился, что не имеет на это права. Сник, принялся накручивать золотую цепочку на палец.

– Орвин погиб, – тихо сказал Легиар.

Марран вздрогнул:

– Из-за меня?

– Нет, – отозвался Легиар после паузы.

Помолчали.

– Я соврал Эсту, – сказал Марран, прислонившись затылком к стене и закрыв глаза.

Легиар с трудом поднял изломанную бровь:

– Что?

– Я сказал ему, что не было пари. А пари было. Мы побились об заклад с мельником Хантом, что…

– Помолчи, ладно? У меня в ушах… звенит. Уймись.

Хлоп… Хлоп… – колотилась оконная рама. Жалобно вскрикивало стекло.

– Я думал, тебе от этого легче, – извиняющимся тоном пробормотал Марран.

Легиар двинулся к нему через всю большую комнату. Подошел вплотную, так что Марран отпрянул, вжавшись лопатками в стену.

– А мне не легче, – хрипло сказал колдун. – Наверное, мне никогда уже не станет легче.

И отвернулся, опустив плечи, – поникший, усталый, будто вынули из него ту тугую железную струну, о которую обломала зубы чудовищная Третья Сила.

Где-то в доме заплакал ребенок. Руал почувствовал, как глубоко в нем отозвался этот плач – будто затянулся где-то внутри огромный, запутанный узел.

Плач стих – закрылась входная дверь.

– Они ушли, – шепотом сказал Дамир. – Она и этот, муж ее…

Узел подергивался, сжимаясь.

– Мне надо… – начал было Руал, но не услышал своего голоса. Начал вновь: – Я должен… догнать.

Ларт отошел. Тяжело навалился на стол. Помолчал, опустив голову. Потом поднял изувеченное лицо:

– Конечно, должен.

Они уходили, спускаясь вниз, с холма. Руал не мог бежать – подгибались ноги. В отчаянии, что теряет ее, он крикнул глухо, и крик тут же был унесен ветром, но она услышала и обернулась. Потом обернулся Март.

Снова налетел ветер, поднял столбом палые листья, закрутил и бросил – Ящерица двинулась Руалу навстречу, медленно, будто неохотно, через силу, с трудом. Март смотрел ей в спину и немо разевал рот, будто выброшенная на берег рыбина.

Встретились. Удивленно воззрившись на незнакомца, забормотал что-то малыш у нее на руках. Она, не глядя, сунула ребенку тряпичную игрушку.

– Ты спасла мне жизнь.

– Мы квиты.

– Уходишь?

Малыш потянул игрушку в рот, с удовольствием ухватил ее розовыми деснами.

– Руал… А помнишь, муравьи?

…До чего теплым был золотистый песок на речном берегу, под обрывом! В песке этом ползали, обуянные азартом, двое подростков, а между ними, на утрамбованном пятачке, разворачивалось муравьиное сражение. Черными муравьями командовала Ящерица, а юный Марран – рыжими… Некоторое время казалось, что силы равны, потом рыжая армия Руала отступила беспорядочно, чтобы в следующую секунду блестящим маневром смять фланг черной армии, прорвать линию фронта и броситься на растерявшуюся Ящерицу.

– А-а-а! Прекрати!

Муравьи взбирались по голым загорелым щиколоткам… Она прыгала, вертелась волчком, стряхивая с себя обезумевших насекомых. Марран сидел на пятках, утопив колени в песке, и улыбался той особенной победной улыбкой, без которой не завершалась обычно ни одна из его выходок…

– Ну и целуйся с муравьями своими! – кричала она обиженно.

– Ну, целоваться я хочу с тобо-ой…

И он набил полный рот песка, ловя ее ускользающие, смеющиеся губы, пытаясь удержать верткое, как у ящерицы, тело, остановить хоть на миг, почувствовать, как с той стороны тонких полудетских ребер колотится сердце, колотится и выдает с головой ее радость, возбуждение и замешательство… Пересчитать песчинки, прилипшие к бедрам и коленкам, запутавшиеся в растрепанных волосах…

Куражился осенний ветер. Поодаль ждал Март, ее муж, ждал, не замечая судорожно стиснутых пальцев. Ребенок слюнявил тряпичную куклу.

– Муравьи? Нет, кажется, не помню.

Тучи то и дело перекрывали солнце, и тогда казалось, что кто-то накинул темный платок на огромную лампу.

– А… Как ты дразнил меня, помнишь?

…Изумрудная ящерица на плоском камне. Оранжевые бабочки над зеленой травой… Она умела тогда превращаться в ящерицу и только в ящерицу, и мальчишка смеялся:

– А в стрекозу можешь? А в саламандру? А в дракона?

– Ну, хватит, Марран! Можешь больше не приходить!

Он поймал ее и оторвал теплый, подрагивающий хвостик, повесил на цепочку и носил на шее, ощущая ежесекундно, как он щекочет его грудь под рубашкой…

Она злилась до слез. Это было раньше, давно, давно, еще в детстве…

– Нет, не помню, Ящерица. Не помню.

От рощи несло сыростью; Ильмарранену казалось, что он врос в пригорок, врос, заваленный листьями по колено.

– А река, форели? Вспомни, Марран!

…Река была теплой, кристально чистой, и в самую темную ночь он различал в потоке плывущую впереди серебряную форель.

Он и сам был форелью – крупной, грациозной рыбиной, и ему ничего не стоило догнать ту, что плыла впереди.

Она уходила вперед, возвращалась, вставала поперек реки, кося на него круглым и нежным глазом. Он проносился мимо нее, на миг ощутив прикосновение ясной, теплой изнутри чешуи, и в восторге выпрыгивал из воды, чтобы мгновенно увидеть звезды и поднять фонтан сверкающих в лунном свете брызг.

Потом они ходили кругами, и круги эти все сужались, и плавники становились руками, и не чешуи они касались, а влажной смуглой кожи, и весь мир вздрагивал в объятиях счастливого Маррана…

А потом они с Ящерицей выбирались на берег, потрясенные, притихшие, и жемчужные капли воды скатывались по обнаженным плечам и бедрам…

Он перевел дыхание. Воспоминание поселилось в нем, заслонило осенний день, и сильнее затянулся внутри его тугой болезненный узел.

– Форели?

Он вспомнил, как мягко светит луна сквозь толщу вод, как хорошо смотреть на нее из глубины прозрачной реки.

Март уже стоял рядом – бледный, осунувшийся, встревоженный. Попробовал взять Ящерицу за плечи:

– Стель, пойдем…

Ребенок у нее на руках выронил игрушку и завозился возмущенно. Март подобрал куклу и смял ее в руках.

– Ну, пойдем… Пойдем, мальчишка будет капризничать… Пойдем…

Другая рука отстранила его.

– Оставь… – тихо произнес Легиар.

Руал встретился с Лартом глазами. Март потянулся было взять ребенка, но Ящерица не отдала. Так и остались стоять, как стояли – между ними посапывал, пускал слюнки малыш, пытаясь ухватиться за Руалову рубашку.

– Ты… Руал, зачем ты меня… позвал?

Руал опустил голову и увидел свои руки – все это время он, оказывается, вертел в пальцах золотой Амулет Прорицателя.

«Не спрашивай зачем. Я не могу. Я не могу этого сделать».

Но она заглядывала ему в глаза, знала ответ, ждала и боялась. Ждала и боялась, что он ее… позовет. А он молчал, молчал и смотрел на свои руки.

Каркая, поднялась из рощи воронья стая. Ильмарранену хотелось, чтобы жухлые листья завалили его по самые брови.

Малыш захныкал и хныкал все громче, пока не разревелся горько и обиженно. Укачивая и бормоча что-то нежное, примирительное, Ящерица тщетно пыталась его успокоить.

Руал поймал проглянувшее солнце на золотую грань медальона. Встряхнул Амулет на цепочке, как игрушку, предложил малышу:

– Смотри, какая цаца…

Ребенок удивился, широко раскрыл еще полные слез глаза, ударил кулачком по медальону, тот качнулся у Руала в руке.

– Давай! – подзадорил малыша Ильмарранен.

Мальчишка ухватил золотую пластинку двумя руками и радостно потянул ее в рот, едва не выхватив медальон у доброго дяди.

– Руал… – сказала Ящерица так тихо, что он скорее угадал свое имя, чем услышал его.

Он поднял ладонь. Ладонь вспомнила тяжесть маленького, юркого, солнцем нагретого зверька, щекочущее прикосновение изумрудной чешуи и крохотных коготков.

Прощай.

Он увидел, как ящерица соскользнула с его ладони и утонула в июльской траве.

Снова налетел осенний ветер, и женщина, стоящая перед ним, горестно опустила глаза.

Он смотрел вслед. Фигурки людей, уходивших прочь, становились все меньше и меньше, пока хилый лесок у подножия холма не поглотил их совсем.

Снова погрузилось в тучи спасенное им солнце.

Погасли блики на поверхности медальона, которому еще предстояло найти своего Прорицателя.

Дорога давно была пуста, но Руал смотрел и смотрел, и глаза его воспалились от ветра, который швырял к его ногам рыжие трупы зеленых листьев.

Потом поднял голову к бешено несущимся облакам.

Он стоял на холме посреди мира, обреченный на вечную горечь утраты и вечное счастье быть собой. Простивший. Прощенный. Человек под небом.

Бесконечная дорога лежала у его ног, но нельзя было понять – то ли он отправляется в путь, то ли наконец вернулся.

Шрам

Пролог

Откуда явился он и куда лежит его путь. Он бродит по миру, как бродят по небу созвездья. Он скитается по пыльным дорогам, и только тень его осмеливается идти следом.

Говорят, что он носит в себе силу… но не этого мира.

…даже маги избегают его, ибо он неподвластен им. Кто встанет на его пути по воле судеб или по недомыслию – проклянет день этой встречи…

…помыслы неведомы, избранных он умеет одарить. Дороги служат ему, как псы…

Горные вершины и камни далекого моря, холмы… и ущелья, нивы… его тайну от людей.

…лесов и предгорий, равнин и побережий, тропинки и тракты…

И говорят, что вечно он будет бродить и скитаться. Остерегись встречи с ним – на людной ярмарке…

…или в берлоге отшельника – ибо он всюду…

…И порог твоего дома не услышит ли однажды поступь Скитальца?

Часть первая

Эгерт

Глава первая

Стены тесной таверны уже сотрясались от гула пьяных голосов. После чинных взаимных тостов, после соленых шуточек, после веселой потасовки пришло время танцев на столе. Танцевали с парой служанок – те, раскрасневшиеся, трезвые по долгу службы, но совершенно одуревшие от блеска эполетов, от всех этих пуговиц, ножен, нашивок и страстных взглядов, из кожи лезли вон, лишь бы угодить господам гуардам.

Грохались на пол бокалы и кувшины; причудливо изгибались серебряные вилки, придавленные лихим каблуком. Веером, как колода карт в руках шулера, летали по воздуху широкие юбки; от счастливого визга звенело в ушах. Хозяйка таверны, мудрая тощая старуха, отсиживалась на кухне и лишь изредка высовывала нос из своего убежища – знала, плутовка, что беспокоиться нечего, что господа гуарды богаты и щедры, что убытки возместятся с лихвой, а популярность заведения лишь возрастет стократ…