– Объяснитесь потом, в полиции.
– Не понял, – нервная усмешка исказила лицо Ростика.
– Уж кто-кто, а вы, голубчик, знаток уголовного права, должны понимать меня!
– И все же?
– У нас в России, конечно, сексуальные домогательства не так караются, как в США, но ничего, хватит и того, что есть, чтобы привлечь вас к ответственности.
– Какие сексуальные домогательства? К кому я домогался? – Ростик опешил. Он, конечно, предполагал, что Офелия в сердцах наговорит всякой чепухи, но обвинять в том, чего не было – чересчур.
Семен Николаевич снял очки, откинулся в кресле и с презрением посмотрел на молодого доцента:
– Да ты наглец! Я тебя из ямы вытащил. Дал возможность выбиться в люди. Доверял, как себе. А ты сидишь тут, прикинулся дурачком и думаешь, что сойдет с рук?
– Я так не думаю. И готов нести ответственность, но только за то, что действительно сделал. Семен Николаевич, – решительно сказал Ростик, – поговорим по-мужски.
– По-мужски? – ухмыльнулся профессор. – Давай попробуем. Говори, по-мужски.
– Я правильно понял, речь об Офелии? – спросил Ростик.
Профессор молча встал, подошел к окну, с минуту смотрел, как ветер колышет зеленые макушки деревьев, потом обернулся к Ростику и с суровым видом сказал:
– Да, речь об Офелии.
Ростику хватило пятнадцати минут, чтобы рассказать, как было на самом деле с той первой минуты, как Офелия вошла на кафедру после лекции.
– Я не отрицаю, что виноват. Но только в том, что допустил, чтобы она полюбила меня, если, конечно, это так. Но я не домогался! Я женат, в конце концов. И люблю жену. Да и потом, – выдохнув, прибавил Ростик, – вы же просили меня приглядеть за Офелией… Вы думаете, я бы посмел…
– И все-таки, ты подлец! – перебил его профессор, достал смартфон и включил аудиозапись, где четко прослушивался разговор двоих – Ростика и Офелии.
– Потрясающе выглядишь сегодня, – зазвучал голос Ростика.
– Спасибо! – был робкий ответ Офелии.
– Ты подумала над моим предложением?
– Мне неловко, Ростислав Олегович!
– Ну что ты, милая. Иди ко мне.
– Не надо, прошу вас…
– Почему же? Иди сюда, я тебя обниму. Какая ты красивая!
– Пожалуйста, перестаньте…
– Не могу держать себя в руках. Ты возбуждаешь меня… Обещаю, если сделаешь, как я хочу, мы напишем и защитим диссертацию так скоро, что ты не успеешь оглянуться. А без поддержки тебе не справиться…
В записи послышались какие-то шорохи. Звук прекратился.
Семен Николаевич смотрел на Ростика. Тот раскраснелся, как рак.
– Это не то, о чем вы думаете, – стыдливо сказал он.
– Неужели?
Ростик встал, налил в стакан воды и выпил.
– Понимаю, это странно, – сказал он, волнуясь, – но мы играли. Офелия дала мне лист бумаги с текстом и умоляла меня проиграть этот эпизод – очень хотела понять, что чувствуют жертвы, когда к ним домогаются… Я… я, – заикался Ростик, – не думал, что она перевернет этот невинный театр в обвинение в домогательстве. Мы сидели на расстоянии метра друг от друга, когда я зачитывал текст. Понимаю, глупо…
– Глупо? – сорвался профессор. – Глупо? Мерзавец! Видеть тебя не хочу! Значит так, – Семен Николаевич встал, – если ты сейчас же не напишешь заявление об увольнении, мы обратимся в полицию, и я приложу все усилия, чтобы ты получил сполна.
Ростик вытер вспотевший лоб, недолго подумал, взял лист бумаги, написал заявление и, попрощавшись, вышел с кафедры.
«Надо было отодрать ее, как последнюю шлюху, и жить спокойно. Сучка!» – подумал он, когда сел в машину, и вслух прибавил: