Крещеная рухлядь

Медный язык

Икона в углу почернела так,что лик Богородицы угадывался лишь по тусклому венцу.От нее тянуло старой олифой и бедой.Лукерья стояла на коленях не ради молитвы- барыня приказала выбить из щелей между половицами последнюю пыль перед приездом гостей,а колени ныли от ледяных досок.Ей было семнадцать ,но спине казалось- все сорок.

Скрипнула тяжёлая дверь.В людскую вошёл Гаврила Петрович Свиньин.Без парика,в одном исподнем рубеже,с красным лицом.От него разило кислым вином и мокрой псиной.Он пнул сапогом бадью с грязной водой.Брызги осели на подоле Лукерьи.

-Клюшка!- рявкнул майор,растягивая гласные.- А ну,иди сюда.Покажи зубки.Лукерья поднялась.Она знала этот тон.Знала,как пахнет его дыхание- перегаром и гнилью.Когда он подошёл вплотную,она почувствовала жар его тела сквозь тонкий лен рубахи.

- Французский помнишь?- просипел он ей в шею,цепляя пальцами кружево ворота.- Скажи мне.." бонжур".

- Бонжур,сударь,- прошептала она,глядя поверх его плеча на черный угол.

Свиньин довольно хмыкнул,обдав ее запахом тухлой капусты.Задрал ей рубаху до пояса,грубо мял белые бока,словно выбирал корову на торжище.Пальцы у него были жёсткие,как конская сбруя.

- Хороша рухлядь,- выдохнул он.- Бархатная.Только зубы мелковаты.У немок - то во какие,лошадиные.

Он оттолкнул ее так,что Лукерья упала задом на мокрый пол.Майор расхохотался,застегнул лосины и вышел,хлопнув дверью так,что с притолоки посыпалась труха.

В людской пахло сыростью и страхом.Старик Захар,истопник,перекрестился двуперстием:

- Гуляет барин.Третий день гуляет.Сказывают,векселя купецкие предъявили.Неймется ему дворец мраморный достроить.Кровушкой нашей штукатурку замешивает.

К обеду загудел колокол.Не к службе- к сбору.Дворовых согнали на широкий двор перед новым,ещё неотесанным крыльцом.Солнце висело белое,слепящее,выжигало глаза.На ступенях поставили длинный стол,накрытый зелёной скатертью.За столом сидел сам Гаврила Петрович,уже напудренный,в синем мундире с чужого плеча,и управляющий Прошка с гусиным пером за ухом

Рядом со столом стоял исправник- важный,неповоротливый,потеющий в скане.

- Слушать меня,сволочи!- гаркнул Свиньин,хотя дворовые и так молчали,сбившись в серую дрожащую кучу.- Деньги государевы кончились.Мрамор итальянский ждать не будет.Продаю лишнее.По Указу о вольности дворянства волен я свое имущество хоть в карты спустить ,хоть в кабак! Имущество мое крещеное!

У Лукерьи перехватило горло.Крещеная рухлядь.Так они их звали промеж себя.Как доски.Как хомуты.

Управляющий развернул длинный свиток.

- Лот первый!- крикнул он,и голос эхом ударился о бревна конюшни.- Артамон- столяр с сыном Никитой.Руки золотые,немецкую мебель собирать могут.Кто даёт?

Вперёд выступил пузатый купчина в лисьей шапке.Подошел к Артамону,заставил открыть рот,посветил туда свечкой,осмотрел зубы.Потрогал бицепсы.Артамон стоял бледный,сын жался к его порткам.

Лукерья смотрела на мать.Та сидела прямо на земле,привалившись спиной к телеге,и мелко крестила воздух сухими черными пальцами.Губы ее шептали молитву,но слов не было слышно за гулом торгов.

- Триста рублей! - бросил купец.

- Триста пятьдесят - встрял сосед- помещик Зарубин,приехавший поглазеть на унижение Свинина.

- Четыреста!- взревел Свиньин,стукнув кулаком по столу.- Мой мастер! Моя кровь! Но деньги нужнее.Записывай,Прош!

Молотка не было.Вместо него Свиньин взял тяжёлый медный колокольчик,которым созывали холопов на конюшню для порки.Он поднял его над головой.Солнечный луч вспыхнул на жёлтом металле.

- Продано!- крикнул майор,и медный язык издал глухой,жирный звук: Дз- зынь.

Этот звон отрезал Артамона от сына.Купец схватил старика за ворот и поволок прочь со двора.Мальчишка завизжал,бросился следом,но кучер Свиньина огрел его арапником поперек спины.Никита упал в пыль,захлебываясь слезами.

Колокольчик качнулся снова.

- Лот второй! Девка дворовая,грамоте ученая,танцует,по- французски лепечет.Зубы целы,нутро крепкое.Клюшка!

Гаврила Петрович пьяно улыбнулся,глядя прямо на Лукерья.Его взгляд был тяжёлым,липким.Он медленно провел языком по полным губам.

Медный язык поднялся снова.

Глава|||

Свиньин привез из Москвы гувернантку- высохшую немку фрау Гертруду,которая от ужаса перед барином забыла половину русских слов и изъяснялись в основном мычанием. Ее задачей было научить дворовую девку Клюшку " изысканному обхождению".

Урок французского начинался каждое утро в музыкальной зале.

- Су- ар-ди- же...- тянула Лукерья,глядя на черно- белые клавиши разбитого клавесина

-Ланг-важ!-визжала фрау Гертруда,тыкая сухой палкой в ключицы девушки.- Спину ровнее, скотина! Вы не свинью стережет,вы ангел небесный!

Лукерья стояла у инструмента по пять часов кряду. Ноги отекали так,что к вечеру поршни приходилось разрезать ножом. Свиньин приходил проверять успехи после обеда.Он садился в тени колонны,пил холодный квас и смотрел. Если девушка пыталась в артиклях или поняла платок,немецкая палка свистела в воздухе,но майор останавливал ее жестом.

- Не сметь,- говорил он лениво.- Мое добро портить я не позволю. У нее кожа должна быть как атлас для моего камзола.Хочешь учить? Учи иначе.

Он брал со стола тяжёлый кожаный псалтырь в медных окладах.

-На колени.Сюда.

Книга ложилась на полированный паркет. Лукерья должна была читать молитвы Деве Марии,стоя коленями на голых досках. Через час суставы ныли тупой болью,а через два она переставала чувствовать ноги вовсе. Но самым страшным был вечер.

Когда солнце падало за лес,окрашивая недостроенные стены дворца,майор требовал музыки.Сам он играть не умел,считая это дело холопским,но любил смотреть,как чужие пальцы извлекают звук.

В тот день он был особенно мрачен- письмо из столицы сообщало,что кредиторы готовят челобитную императрице о его долгах. Свиньин выпил больше обычного. Его глаза превратились в две мутные льдинки.

- Играй,- бросил он Лукерье,указывая на рояль.

Пальцы девушки дрожали. Она взяла аккорд. Нота прозвучала фальшиво- инструмент отсырел в неотапливаемых покоях.

Майор медленно поднялся.В руке его качнулся серебряный подсвечник. Тень барина выросла до потолка,превратившись в бесформенного монстра с рогами.

- Ты портить мне слух,- прошипел он.

Он подошёл вплотную.Лукерья почувствовала жар пламени на своем лице.Свиньин взял ее правую руку- своей огромной ладонью.Сдавил. Раздался тихий хруст. Сначала один сустав,потом другой. Боль пришла не сразу- сначала был лишь ледяной холод,а затем комнату разорвал беззвучный крик,застрявший в горле.

- Вот так будет правильнее,- удовлетворённо сказал майор,отбрасывая искалеченную кисть девушки. Теперь пальцы скрючились,напоминая птичьи лапы.-Чтобы впредь знала свое место. Дворня твоя теперь без песен останется.А то ишь,расселись,пока барин долги считает.

Ночью Лукерья сидела в своей каморке над мыльней.Она опустила руки в бадью с ледяной водой,пытаясь унять жжение под кожей. Из зеркала на нее смотрело привидение: лицо белее полотна,спутанные волосы и огромные черные провалы глаз.

Она вспомнила мать,проданную купцу. Вспомнила звон медного языка.Тогда у них забрали плоть. Сейчас у неё забрали последнее- возможность касаться мира. Даже гребень в волосах,теперь казался неподьемной гирей.

Скрипнула дверь. На пороге стоял Прохор- рекрут. Он молча посмотрел на ее руки,потом перевел взгляд на девушку. В глазах конюха впервые за долгие годы блеснуло что- то кроме мертвой покорности- тяжёлая,густая ненависть.

Чума на Яузе

Лето семьсот шестого года выдалось сухим и злым. В Москве, за Покровской заставой,первыми легли ямщики. Потом- нищие у Варварских ворот. А к июню моровое поветрие доползло до западных дворцов.

Свиньин узнал о беде от запыхавшегося нарочного,который бросил пакет с печатями прямо в грязь и умолял дать ему свежих лошадей для побега. Майор не испугался. Он был военным,он презирал смерть. Заперев ворота усадьбы,он приказал заколотить окна нижнего этажа и выставил караул из самых верных- Прохора и двух старых егерей с фузеями.

-Сидеть будем как в крепости,- объявил он дворяне собравшейся во внутреннем дворе.- Кто вздумает бежать- пуля в спину. Воздух чумной внутрь не пустим,а кто внутри заразится- того в нижний ледник,чтоб духом честных людей не травил.

Первые три дня они жили затворниками. Свиньин пил венгерское вино,играл сам с собой в карты и требовал,чтобы Лукерья читала ему вслух " Вертера" по- немецки,хотя она едва разбирала буквы. Но вскоре французская пудра кончилась,а вместе с ней закончилось и терпение барина.

Чума вошла через колодец.

Сначала слег истопник Захар. Его бросили в холодную пожалеть,отобрав одеяло- майор боялся,что вши перенесут заразу. Через день завоняло из людской. Дворовые бабы начали покрываться черными бубонами. Они вышли за дубовыми дверьми,скреблись,но Свиньин только плотнее затыкал уши ватой,смоченной в уксусе.

Голод пришел рука об руку с болезнью. Погреба ломились от окороков и солений,но никто не решался спуститься вниз- там,в темноте,уже лежали первые мертвецы,которых не спустили в ледник.

Лукерья превратилась в тень. Ее покои над мыльней стали лазаретом. Барин,обезумевший от страха и абсента,теперь вызывал ее лишь для одной цели: она должна была сидеть у его постели и гладить его ноги,пока он бредил. Если она останавливалась,он приходил в ярость и бил ее здоровой рукой( левая после падения с лошади почти не двигалась)

-Гладь,сука!- хрипел он,глядя в потолок невидящим глазами.- Мрамор ... везут мрамор...я им не заплачу...пусть подавляется своим Каррарой...

На пятую ночь начался пожар. Никто так и не понял,откуда взялся огонь.То ли обезумевший от жара печник перевалил дымоход,то ли один из умирающих холопов решил забрать господ с собой на тот свет.

Пламя занялось в правом крыле,где хранилось масло для лампад и порох для охоты. Ночь превратилась в день.Багровые отсветы плясали на белых лицах мертвецов,сложенных рядами у стены сада.

Дверь в покои Лукерьи распахнулась без стука.На пороге стоял Свиньин. Парик сгорел,лицо было перемазано сажей и копотью,левый рукав комзола тлел. От него пахло гарью и безумием.

- Встать!- просипел он- Все горит...мое золото...мои картины... Это ты! Ты накликал,девка!

Он шагнул вперёд,замахиваясь тяжёлым бронзовым шандалом. Лукерья метнулась в сторону,опрокидывая ночной столик. Шандал со звоном разбил зеркало. Осколки посыпались на пол,отражая десятки искаженных,охваченных огнем комнат.

Майор поскользнулся на собственной крови- из его рта шла пена- и упал на колени прямо посреди осколков. Он попытался подняться,зацепившись за край кровати,но пальцы соскользнули. Тяжёлый бархатный балдахин сорвался с креплений и рухнул вниз.погребая под собой хозяина дома.

Лукерья стояла посреди комнаты. Огонь лизнул шелковые обои снаружи двери. Жар стал невыносимым. Она схватила со стола серебряный колокольчик- тот самый,медный язык которого продавал людей на аукционе,- и швырнула его в разбитое окно.

Белые палаты горят

Огонь пожрал усадьбу за три часа. К рассвету от итальянского дворца остались только законченные кирпичные ребра,похожие на скелет гигантского зверя,и две трубы,из которых все ещё тянуло сладковатым дымом паленого шелка. Дождь начавшийся под утро,прибил сажу к земле,превратив двор в вязкое чёрное болото.

Лукерья выбежала из дома последней. Она не помнила,как пробилась через падающие балки- тело двигалось само,спасаясь от жара. На ней была лишь ночная рубаха,прилипшая к телу,да барский шлафрок,схваченный впопыхах с кресла. В кармане шлафрока тяжело бился кремневый пистолет майора.

Во дворе царила первобытная свобода. Дворня,обезумевшая от чумы,дыма и внезапно рухнувшей власти ,грабила то немногое,что уцелело в огне. Кто- то катал по грязи пустые винные бочки,кто- то делил окровавленными руками серебряные ложки мертвого повара. Прохор сидел прямо в луже,прижимая к груди связку чужих кафтанов,и выл глухо,по- волчьи. Его лицо было черно от копоти,а глаза смотрели в одну точку- туда,где под завалами остался ледник.

- Барин..там...гниёт теперь вместе с мясом,- прохрипел он ,увидев Лукерью.

Из флигеля,который огонь пощадил,вышел Тихон Зарудин.Он был одет чисто,словно приехал на званный ужин.В руках стряпчий держал кожаную папку с бумагами. Огонь отражался в его круглых очках,делая взгляд безумным.

- Смир- она!- крикнул он неожиданно тонким голосом.- Именем ея императорского величества,прекратить мародёрство!

Дворовые замерли. Привычка подчиняться бумаге оказалась сильнее страха смерти. Зарубин обвел толпу взглядом победителя. Он прошел мимо луж крови и обгорелых тел прямо к Лукерье. Вода стекала с полей его треуголки.

- Клюшка,- сказал он почти ласково- Твое счастье,что я успел. Майор перед самой..хм..кончиной составил духовную. Ошибся малость в датировке,ну да кто проверять будет,когда тут геена огненная. Все движимое и недвижимое,включая души мужеска и женска полу,завещаю мне,Тихону Зарудину,за долги денежные. Вот она,милочка,купчая твоя новая.

Он развернул свиток.Бумага пахла гарью и сыростью. Подпись Свиньина расплылась фиолетовым пятном,похожим на раздавленную вишню. Ниже стояла печать.

- Так что скидывай тряпки господские,- ухмыльнулся Зарудин,тыча пальцем в бархатный шлафрок.- Пойдешь ко мне на скотный двор. У меня там свиньи породистые,будешь им подстилку менять. Ты девка ладная,хоть и рябая. А если доброй себя покажешь,может,и в баню со мной сходишь. Отмоем тебя.

Лукерья слушала шум дождя. Она смотрела на бумагу. Вольная грамота лежала где- то там,в недрах сгоревшего архива,погребенная под тоннами мрамора и пеплом балдахином. Здесь же была реальность: мокрая кожа,запах гари и этот человек с жирной улыбкой.

Она медленно опустила руку в карман. Пальцы наткнулись на холодную сталь пистолета. Курок был взведен- майор всегда держал оружие готовым,боясь бунта во сне.

Зарудин сделал шаг вперёд,протягивая масляную ладонь,чтобы схватить ее за подбородок.

- Ну? Чего встала,падаль? Целовать барскую руку!

В воздухе висела тишина,прерываемая лишь шипением воды на углях. Лукерья подняла голову. Впервые за всю свою жизнь в ее глазах не было ни страха,ни слез.Только серое осеннее небо.

Выстрел хлопнул негромко,утонув в шуме ливня.Зарудин осел в грязь беззвучно,как мешок с мукой. Пуля вошла точно между кружевных складок его жабо. Свиток выпал из его раздавшийся пальцев и мгновенно размок,превращаясь в кашицу.

Лукерья выронила пистолет. Перешагнула через тело нового хозяина,сняла с него сухой плащ и накинула на плечи.Никто из дворовых не сдвинулся с места.Они видели,как бумага потеряла силу,уступив место пороху.

Девушка подошла к воротам. Скрип ржавых петель прозвучал как голос медного языка.За воротами начинался старый тракт,ведущий в никуда. Там не было ни закона,ни барина,ни аукциона.

Только бесконечная грязь и холодный ветер.

Она сделала первый шаг.

Пыль на зубах

Дорога приняла ее в себя,как болотная топь принимает брошенный камень- без звука и сопротивления. Старый Коломенский тракт был пуст. Дождь кончился,оставив после себя лишь мелкую серую взвесь,которая оседала на губах солёной пылью.

Лукерья шла третий день.Плащ Зарубина превратился в тяжёлую мокрую тряпку,ноги стёрлись до мяса внутри чужих сапог,снятых с мертвого конюха там же,у пожарища. Она не знала куда идёт. Назад пути не было- усадьба стала общей могилой для чумных и пеплом для вольных.Впереди была Москва,но город пугал ее больше леса: там стража,там сыщики,там клеймо беглой девки и рекрутский набор.

На четвертый день она вышла к деревне.Избы стояли черные,нежилые- мор прошел здесь неделю назад,выкосив половину дворов. Собаки молчали,петухи не кричали. Только вороны лениво поднимались с заборов при ее приближении

У околицы сидел старик. Он тесал кол из осинового бревна. Работа была медленной,руки тряслись.

- Бог в помощь,дедушка,- голос Лукерьи от долгого молчания охрип.За эти дни она почти разучилась говорить вслух.

Старик поднял голову. Глаза были мутными бельмами.

- Нету Бога,милая. Уехал.Как баре наши представились один за другим,так и Господь от губернии нашей отвернулся. Кому кадило держать?

- Где народ- то?- спросила Лукерья,опускаясь прямо в дорожную пыль рядом с ним

- В яме лежат.Там,за выгоном. Двадцать семь душ. Я им колья режу,чтоб ветром не растаскало. Да вот беда- сил нет заколотить накрепко. Сдвинет ветер крышку,вылезут...

Он говорил спокойно,буднично,словно о нехватке дров. Лукерья смотрела на его узловатые пальцы. Они двигались механически. Старик перестал быть человеком,он стал частью этой мертвой земли,продолжением гниения.

-Возьми,- Лукерья протянула ему серебряный рубль,который нашла в кармане плаща Зарудина.Деньги жгли ладонь.

Старик ощупал монету слепыми пальцами,попробовал на зуб.

- Царская,- кивнул он.- Хорошая.На три кола хватит. А может,и себе хлеб куплю,если батюшка какой мимоезжий службу согласится справить.Ты сама- то откуда бредешь? По обличью вроде господская,а воняешь как псарня.

- Своя собственная теперь,- усмехнулась Лукерья. Губы потрескались до крови.

- Это хуже всего,- серьезно сказал старик.- Когда ты вещь,тебя хоть кормят,чтоб не испортилась. А когда сам по себе- подыхай где стоишь. Никто не почешется.

К вечеру того же дня она дошла до постоялого двора. Над воротами висела вывеска " Ямь", покосившаяся набок. Внутри пахло кислой капустой,перегаром и страхом.За длинным столом гуляли приказчики. Увидев одинокую девушку в дорогом,хоть и грязном плаще,они замолчали. Самый молодой,с масляной косичкой,осклабился:- Никак барышня заблудилась? Иди сюда,обогреем. Мы люди торговые,щедрые.

Лукерья села за пустой стол в углу. Достала пистолет. Тот самый, майоровский . Кремневый замок был забит землёй,порох отсырел. Но вид вороненой стали заставил улыбки сползти с лиц торгашей.

Она положила руку на рукоять и закрыла глаза. Сон пришел мгновенно- тяжёлый,каменный сон человека,которому больше нечего бояться.

Царская кровь

Ее разбедил скрип не скрип двери,и звон посуды,а запах. Запах живого человеческого пота,дешёвого табака,и мокрой овчины- густой дух страха. Лукерья резко выкинула голову.

Рассвет едва целился сквозь грязные окна кабака. Вчерашние приказчики были все ещё здесь. Они не ушли спать на сеновал- они сидели за дальним столом,сбившись в кучу. Перед ними стоял урядник в зелёном кафтане с медными пуговицами. Рядом переминались двое солдат с примкнутыми багинетами.

- ...и по указу ея императорского величества,беглых людей ,укрывающихся от ревизских сказок,велено брать под стражу немедленно,- гнусавил урядник,перебирая бумаги.- А девку ту,что барина своего порешила..тьфу ты,то Зарудина вчера нашли...ее отдельно. К розыску.

Лукерья медленно опустила руку под стол.Пистолет был на месте,но она знала: выстрела не будет. Порох мертв. Это просто кусок железа.

Один из солдат заметил движение.Короткий кивок уряднику.Двое служивых двинулись к ее столу.

Она не побежала. Ноги бы не понесли. Она смотрела,как приближаются тяжёлые сапоги,как блестят наконечники штыков. Сейчас ее закуют в железо,бросят в яму уездной тюрьмы,где крысы доедают брошенные хлеба,а через неделю отправят этапом в Сибирь.Или отправят на фронт сестрой ,ее снова продадут,только покупателем теперь будет государство.