Чужая Рэли. Право на жизнь

Глава 1. Выродок

В такие холодные дни, когда завывает ветер и сухие ветки алычи царапают окно с протяжным скрипом, Рэли становилось по-особенному тяжело. Когда она подолгу находилась наедине с мыслью о том, что родилась зря, эмоции внутри вставали комом, мешая дышать и говорить. А если говорить приходилось, то, выплёвывая слова через спазмы, к концу дня горло саднило, как при простуде. Вот только болеть ей нельзя: когда она кашляла или шмыгала носом, её понукали и всё равно отправляли на завод. Работала она в убойном цехе с восьми лет, в том, где с конвейеров сходили охлаждённые или замороженные тушки птиц. Также с этого предприятия в магазины отправлялись суповые куриные наборы, фарш и полуфабрикаты из остатков куриного мяса и, конечно, индюшки. Она ненавидела те звуки, которые издавали индюки, поэтому убивать их ей было немного проще. Отрубила голову, тело повесила на крюк конвейера, а голову отдельно — на движущуюся ленту. В конце рабочего дня вонь птичьего дерьма и тухлой крови стояла в носу, и даже после горячего душа её преследовали эти запахи.

Завод находился за городом, а жилище Рэли — совсем в глуши, рядом с холмом, путь через который вёл на горный хребет. Плато, на котором стоял город, начинало вздыбливаться в скалистые горы так круто, что кружилась голова, если резко взглянуть наверх. Но на другую сторону хребта ходить всё равно нельзя: там начиналась граница другого государства. Соседей у неё не было, и гул завода был единственным громким звуком. Ночные птицы, лай старой Имы, порой дикие шакалы — всё это звучало, но в основном шумел завод. Этот гул впитывался в её сознание и по ночам уносил в густую дрёму, а затем в сон. Мать Мирда жаловалась, что её неспокойному сну только мешали посторонние звуки, но женщина, впрочем, всегда казалась чем-то недовольной.

Взгляд Рэли блуждал по крепкой сетке, сквозь которую виднелись железнодорожные пути, по ним с завода перегоняли вагоны, груженные мясом, в соседние города и столицу. Проеденный временем кирпичный забор был буквально в десяти метрах, на той стороне путей, но единственный переход, где кончалась сетка, ещё даже не виднелся. Вдоль путей она ходила пешком каждый день лет с восьми, а может, и с семи; она точно не помнила, исполнился ли ей тогда восьмой год. Мечты о возможности сократить путь всегда посещали её, но сетка была под напряжением, и сверху тянулась колючая проволока. Кирпичный забор завода плотно оплетал крепкий многолетний плющ. Вот по нему бы она перебиралась, а там дальше — на пристройку склада по пожарной лестнице, и всё — она на работе. Сколько это? Десять минут от силы. А Рэли приходилось ходить все сорок. Там переход, а дальше ещё до входной калитки, где охранник вечно лазил по её карманам. Что он там пытался найти? Ничего, наверное, просто щупал девчонку. Но толку её щупать? За рёбра торчащие и за костлявый зад? Кто знает этого Фильшу… Мужиком он казался девочке неприятным и непонятным. С Рэли-то не любили разговаривать, прикасаться к ней — тем более, а тот мял каждый день — точно не в себе. После этого девушка держала путь до логистики, а это, считай, обратно, через весь завод, и там, где стояли вагоны, — к сарайчику. В нём была её форма, потемневший от времени чайник, а кроме туалета, имелся душ.

Конечно, постройка из самана, обколоченная поломанными деревянными поддонами, не была её собственной; она же не единственная на бойне стояла. Был там старый Тахен — он родился глухим, и Семека. Она совсем плоха, вечные тики мучили женщину, ходила в синяках и шишках, пару раз ломала себе руку, но всё равно приходила на смену и как-то справлялась. Плакала, ругалась, но работу делала. Тахен и Семека — они ей уже как родные, семь лет вместе в одной смене. Был ещё Кемиш, но он умер полгода назад от туберкулёза и теперь искали замену. Планы росли, а втроём их выполнить не под силу. Из-за этого в том месяце их оштрафовали на пятьсот роков. А вина-то чья? Где справедливость? Хотя Рэли только слышала такое слово — «справедливость» — и даже значение знала, а в жизни, вот, на примере, ни разу не встречала.

Ей до конца года велели приехать в столицу, письмо пришло. Только как же она приедет? Кемиш умер, с работы не отпустят. Вот и приходилось заливать раны от браслетов зелёнкой — больше нечем — и терпеть. Те ей стали малы ещё год назад, и она очень ждала, когда же можно будет их поменять. Семека сказала, что если раны загноятся, то это гангрена, и ноги отрежут. Рэли нужны ноги, очень. Её так напугали слова Семеки, что она попыталась их забыть, но порой они всплывали у неё в голове.

— Слышал новости?

— Чо там, Шасик?

— Грязные тархи… замышляют неладное.

Это грузчики переговаривались в курилке, та стояла рядом с саманной постройкой. Голоса у них громкие, грубые и Рэли часто узнавала последние новости от них.

— И чо?

— Стрёмно это, — жаловался Шасик.

— Чо это? Та мы их, та пусть они только попробуют! Я сам их, знаешь чо!..

Газет Мирда не выписывала, да и почта до них не ходила — только до завода. Там и выдали Рэли письмо с повесткой — явиться за новыми браслетами. Отчим, когда узнал, что она должна уехать, впервые за долгое время ни разу её не тронул, не было за эти дни ни одной привычной затрещины или оплеухи.

Мужчина на самом деле надеялся, что его воспитание сделает девочку лучше, но оно не помогало. Выросла не пойми какой, одно радовало — государство помогло, рабочее место выделило. Правда, этим местом Рэли должна была воспользоваться в шестнадцать лет, а до этой поры — учиться. Ахел с Мирдой пытались её отдать в вечернюю школу, но кому нужна ненормальная девчонка? Их народ простой, и чужаков, как Рэли, сторонится. С другими детьми такого выродка не посадить, родители против будут, мало ли чему она может научить? Вдруг переманит на свою тархскую сторону, сделает из их честных детей таких же. В церковь их тоже не пускали. Вот и ходила Рэли почти каждый день на завод…

Бойня располагалась у примыкающего загона, где вываливали битком набитые клетки с курами. Их привозили на грузовиках с трёх ферм: одна была рядом с заводом, а прочие находились в соседнем городке Новак. Собственно, маршрут от Нигги до столицы Тишины проходил через два города: автобус шёл через Новак, затем Элдерж и дальше прямиком до Тишины. Рэли мысленно прокладывала свой путь, так как Семека её сегодня порадовала хорошими новостями.

— Слышала, что в отдел кадров приходил кто-то… кроп-поп-су-ука, — речь женщины всегда прерывалась на случайные выкрики, порой она могла ударить себя кулаком по голове или в грудь. — Завтра на стажировку… куу-куу… Придёт, и тебе отпускные дадут, если того возьмут… Блядство! Про-прости, мал-лышка…

Отпускных у Рэли накопилось за восемь лет немало, за каждый год по четырнадцать дней, итого сто двенадцать. Но ей столько не надо. Она не знала, насколько затянется эта процедура, так что собиралась взять только неделю выходных. У неё так-то и выходные были. Один, через каждые три рабочих дня. В этот день она пыталась учиться: книги читала, задачки решала, но и по дому что-то делала. Если погода хорошая была, то с книжкой убегала по холму вверх, где совсем тихий ручеёк — в два пальца толщиной — пробивался сквозь каменную породу. Пару яблок по карманам, и дома её можно было не ждать до ужина, весь день сидела там. Вот зимой тяжело — холод пробирал до костей, перешитое старое пальто Мирды её не грело, только движения сковывало. Приходилось дома сидеть, а тогда не поучишься — Ахел все мозги в узелок затягивал своими требованиями. Ругать он был мастер, попрекал, гнобил, тыкал, иногда такую затрещину мог вписать, что звёздочки перед глазами плясали, благо после оплеухи он переставал гундеть.

Работа шла сегодня ладно, а к концу вечера к ним привели Сусика. Тот косил на один глаз, но казался весёлым. Они с Семекой ему стали показывать и рассказывать, что да как, тот оказался не тупым и быстро всё схватывал.

— Рэля, — охнул Сусик, вешая тушку на крюк, — ты бракованная!

— Я да, — вздохнула девушка. Выверенными движениями она отрубала одну за другой куриную голову. Не выдержала и спросила: — Брезгуешь?

— Та нет, — пожал тот плечами, повторяя нехитрые действия за Рэли. — Я бы и не подумал, что ты из этих.

— Из каких? — С ней редко кто говорил об её особенности, даже Мирда с Ахелом и то только в момент ругани, а остальные старались не замечать.

— Ну, этих, неземных, — фыркнул Сусик.

— Ты о чём? — Рэли удивлённо глянула на стажёра и, прихватив из переносной клетки последнюю курицу, быстро и легко взмахнула топориком. Та ещё трепыхалась, когда она её подвешивала.

— Ну-ты… О тархах, не от Бога которые, — пояснил он, подвигая следующую полную клетку. — У меня дед при церкви, да и в школе на религиоведении рассказывали. Как не знать такое. Когда сама!

— А-а… меня в школу не взяли, — призналась Рэли. У неё и не все книги были, только самые нужные, но тут никогда за безграмотность не попрекали, к тому же она повода не давала — сообразительная. — Сусик, а что ты тут делаешь, раз в школе учился?

— При заводе бункер, вот конфликты слягут, и я опять в город. Тут же граница рядом, если тархи пойдут на нас, мы спрячемся сразу, а тем, кто в Нигге, не факт, что места хватит в городском. И ты не распространяйся, поняла? — заговорщицким шёпотом пояснил парнишка.

— Я никому, — растерялась Рэли. — А всё так серьёзно?

— Нет вроде, но дед решил перестраховаться. У меня смотри, что есть, — он вытащил цепочку с подвеской прозрачного, как стекло, камня. — Это божья благодать!

Что такое ББ, Рэли не знала. Не знала она и того, что её наручи на щиколотках сделаны из металла с примесью космической пыли. Да и кто ей мог об этом рассказать? Тахен не умел внятно говорить и Семека предпочитала молчать, чтобы клинить не начало. У них и без трёпа всё складно выходило.

— Двери бункера тоже обезопасены, ну, бэбэшкой, так что тебе повезло, что ты тут работаешь, — продолжил болтать Сусик, подавая задумавшейся Рэли следующую курицу и оглядываясь по сторонам.

Семека, стоя возле своего конвейера, их не слышала. Тахен, умея читать по губам, не смотрел. Так что Сусик зря оглядывался, боясь, что его могут услышать.

— Я тебе говорю, тархи ещё пожалеют, что решили начать всё это, — кивнул парень сам себе и вытер кровь с щеки, размазав всё до самого уха.

— Что начать? — Рэли уже начинало быть не по себе.

Она-то жила прямо у подножия гор, и если на самую высоту подняться, то можно увидеть на другой стороне начало дикого, заволочённого туманом леса. Там начиналась граница с другим государством — Тарх. Но она не дура: никогда не ходила в туман. Ей с детства объясняли: если войти — не вернуться.

— Они посла направили в Тишу. Тот пришёл с вестью, что они хотят получить ущербных, как ты, мол, знают, что вы опять стали рождаться. А наши ему отказали, — гордо заявил парень.

Она слышала о земле тархов, знала, что раньше уродов, как она, им отдавали. И, принимая свою долю, радовалась, что носит браслеты, а не ушла в эту тягучую бескрайнюю туманную даль. Лучше быть изгоем, чем трупом. Кто знает, что они делают с такими, как Рэли?

«Может, вытягивают ненормальность, как комары кровь высасывают? Умертвили бы меня, поиздевались... а наши отказываются отдавать ненормальных: не по вере им обрекать на смерть даже таких, как я», — подумала Рэли, а вслух выдохнула еле слышно:

— Хорошо, — и, промазав топориком, отрубила курице только полбашки, но тут же исправила и голову кинула в кучку брака.

Удача сегодня точно была на стороне Рэли, так как уже к концу дня Сусика из стажёров перевели в официальные работники, а значит, её отпустят. И чем быстрее она вернётся на работу, тем лучше, ведь тут, как оказалось, безопаснее всего.

***

Мирда равнодушно отнеслась к тому, что Рэли отправится в столицу одна, как и к новости о тархах и о бункере. До Нигги они ехали вместе, на дорогу дочери она оставила пакет крупных сочных яблок и втайне надеялась, что больше её не увидит.

«Вернётся — дура. Зря в отцы выбирала умного?» — думала Мирда, считая, что за отпуск её дочь сможет подыскать работу в столице. На прощание, сухо кивнув Рэли, женщина вышла на своей остановке, таща на точку две клетчатые сумки, наполненные товаром.

Так или иначе Мирда тянула своё бремя, лишая себя нормальной, полноценной, лучшей жизни, какая бы точно с ней случилась, родилось дитё нормальным. Женщина иррационально винила Рэли, что она лишила её возможности стать матерью ребёнка без отклонений. То, что первостепенная вина лежит на прививках на основе ББ, её не волновало, она мыслила другими категориями и считала, что Рэли — её наказание. А как к наказанию ещё относиться? Как к горю, конечно. К Ахелу, которому сейчас было уже пятьдесят семь, она не чувствовала ничего. Но менять что-то не собиралась, рассчитывала, что, когда Рэли уйдёт из их семьи, всё станет лучше.

***

Дорога для Рэли прошла быстро, но трудно: её укачивало с непривычки и мутило от волнения. В сумке лежало всё самое необходимое, вещи на смену — один комплект, два полотенца, мыльце и зубная щётка с почти закончившимся тюбиком пасты. На ней самой был добротный, новый, самое главное — утеплённый, купленный матерью в стоковом магазине комбинезон, свитер — тоже новый, горчичный, под горло. Ботинки дали ей большие, но на тёплый носок — в самый раз. Перешитое Мирдино пальто всё равно болталось в плечах, но со связанной Рэли шапкой и шарфом, в целом, смотрелось нормально. В автобусе сквозило из всех щелей, и сиденья, жёсткие, обшитые кожзамом, не добавляли тепла. До этого Рэли пару раз ездила в Ниггу и по старой памяти знала маршрут до Тишины; тогда ей впервые надели браслеты. Ботинки ей всегда приходилось брать со свободным голенищем, на шнуровке, иначе браслеты натирали ноги. Все, кто ехал с ней, не догадывались, что она ненормальная. С виду же обычная девчушка, худая, бедная, но опрятная. Отпускные деньги Рэли припрятала во вшитый карман в трусах: своровать не своруют, но надурить могут.

Кто-то окликнул её мальчишкой прося передать мелочь за дорогу. Рэли не стала поправлять. Сама она знала, что девушка, и у неё уже есть самая настоящая грудь. Хотя и не верила, что найдёт себе хоть какого-нибудь парня: даже среди больных и уродливых. Чурались её даже такие. А она: добрая, честная, наивная, но сообразительная, а ещё трудолюбивая и небрезгливая. Работающая и заботливая жена для многих уже счастье. Но дети… от такой родятся такие же — ненормальные.

Ахел сегодня с утра расщедрился и отдал свою карту города Тишины. Конечно, карта старая и что-то давно изменилось, но уж от вокзала до нужного адреса Рэли доберётся. Сглатывая ком в горле из-за тошноты, она не отлипала всю дорогу от окна. В основном за стеклом тянулись поля, разграниченные посадками каких-то деревьев. Девушка не помнила их названий, но в основном угадывала тополя и сосны. Ей понравился мост через реку, широкий, длинный, и вид на реку Атюг был настолько завораживающим, что Рэли невольно выдохнула.

— Ну вот, ещё полчасика — и мы подъедем к автовокзалу, — сказала женщина, севшая в Нигге на место матери Рэли.

В Нигге было две автостанции: одна перед заводом, в котором работала Рэли, а вторая в центре, за рынком. А в Тишине было семь остановок: на въезде, четыре по городу и одна на выезде. Выйдя на четвёртой, девушка достала из кармана сложенную карту. Сперва она уверенно зашагала по широкой улице, но чем дальше шла, тем скованнее себя чувствовала. Непривычное место, слишком много людей, высокие здания, куча киосков и бутиков — от этого кружилась голова и разбегались глаза. А ещё Рэли осознала, что сильно выделяется своей бедностью. Прохожие — одетые по моде, лощёные люди — замечая её, сторонились. И это они ещё не знают, что она выродок и что на её щиколотках, под ботинками, браслеты.

На городском транспорте, понятное дело, Рэли сэкономила тридцать пять роков и шла пешком ещё несколько добрых кварталов. В незнакомой местности ей казалось, что идёт целую вечность, но, по сути, не прошло и часа, как она вышла на центральную улицу. Та оказалась ещё шире прежних, и вся словно сияла чистотой и благородством. Рэли ещё больше ощутила свою чуждость, шагая в сторонке от прохожих, почти по обочине.

Она думала о матери: в столице та не жила, была уроженкой Щелоуда, ещё одного крупного города, который находился намного южнее. До смешного не вяжется: Мирда и светское общество. Та Мирда, наверное, никогда бы не стала торговать на ниггском рынке. Рэли и правда испортила ей жизнь? Историю своего отца она не знала, знала, что тот умер — и всё. Так что в переезде на окраину Нигги винила своё рождение. Она иногда думала о бабушках и дедушках. Тут Рэли точно знала, что Мирде было стыдно с таким ребёнком искать у них покровительства. А те, зная о Рэли, и не рвались помогать дочери.

У Мирды был старший брат Мирдар, и у того давно подрастали свои дети. Он даже как-то приезжал проведать их, ещё до Ахела. Рэли не сильно помнила тот день, но именно он привёз Иму. Сказал, что его дети наигрались, собака хорошая, добрая, умеет сторожить. Собака была уже тогда далеко не щенок, ластилась к Рэли, как к родной, но без денег на её содержание они бы не смогли оставить Иму. Приютов для собак не было в Мухрии, равно как и для детей. Детские дома содержали только круглых сирот, таких по стране было немного. Так что Иму оформили по всем правилам, с полной передачей владения. Мирдар, как прежний хозяин, выплачивал ежемесячно алименты в четыреста роков на корм и уход.

В финансах Рэли не разбиралась, но по прикидкам выходило, что Мирда откладывала часть денег. Не с корма, нет. Точка на рынке в чистой выручке приносила около пятнадцати тысяч роков — это с учётом поделок из дерева Ахела, и сама Рэли на заводе получала почти столько же. Сперва — десять тысяч роков, но, отработав пять лет, получила прибавку аж в шесть тысяч роков — итого выходило шестнадцать. Интересоваться у матери о деньгах, куда и на что те тратились, Рэли побаивалась и лишний раз предпочитала вовсе с ней не заговаривать. Однако была надежда, что мать на что-то важное копит и Рэли мечтала о новом тёплом доме для их семьи.

Сможет ли она и дальше пользоваться гостеприимством родного дома? Или в день совершеннолетия, те самые накопленные деньги ей дадут и попросят уехать? Страшно думать о таком, но говорить на эту тему с матерью… у Мирды имелась привычка к неожиданным истерикам. Женщина она была всегда эмоционально холодная, но её могло прорвать от сущей мелочи. Её лицо искажалось от злости, и морщины возле губ и на лбу врезались глубже в сухую кожу. В порыве нервного срыва она начинала трясти своего ребёнка, кричать, винить, а потом ещё Ахел выдавал Рэли оплеухи за то, что та довела мать.

С этими мыслями она дошла до административного здания, большого, высокого, этажей в одиннадцать. Вход в него украшали резные колонны, а двери оказались из тяжёлого дерева, украшенного резьбой по краям. Ей же надо было идти на минус третий этаж, об этом говорилось в полученном письме. Вот только далеко ей пройти не дали: дама на регистрации, одетая по форме, не пропустила, но, разобравшись, вызвала для Рэли сопровождающего. Тот явился с опозданием, но, молча подозвав девушку рукой, пошёл обратно вниз по лестнице.

— Нет вашего размера, — сказала ей сухая женщина с туго собранными седыми волосами на затылке. — На днях будет поставка.

— Как на днях? — опешила Рэли.

— Нормальная практика, — пожала она плечами и дала Рэли бумагу с указом, — заселишься по адресу, придёшь к нам снова через два дня. Ты должна была к нам каждый год ходить, а тебя почти восемь не было… ищи их. Размер не тот, тебе и оставили.

Рэли удивлённо поморгала, пришла в себя и, поблагодарив ради вежливости, ушла. Каждый год, оказывается. А она мучилась с этими браслетами. Они, наверное, уже вросли в её кожу, сидели так плотно, что, когда ноги отекали, края браслетов перетирали кожу. Год назад они ещё не беспокоили, но уже сдвинуть их выше или ниже не получалось: икра подросла, а ниже хрящ мешал. Иногда так чесалось под ними, что она складывала ненужный лист из блокнота и, просовывая его между ногой и металлом, чесала кожу. Немного осталось — и ей дадут большие, новые. Она помнила, какими были эти браслеты в начале — просторные, их даже снять можно было, но нельзя: браслеты были оснащены датчиком, и при снятии отправляли сигнал. Снявшего обещали отправить в лагерь на шахты, словно особо опасного преступника. Там конвой, плохая еда и для маленького ребёнка точно быстрая смерть от невыносимой, долгой физической нагрузки. Правда, так Мирда говорила Рэли, но как на самом деле — она не собиралась проверять.

Здание общежития, куда её направили, выглядело убого. До него ей пришлось добираться около трёх часов. На автобус она упрямо не собиралась садиться, решив, что лучше побалует себя сытным хорошим ранним ужином: обед она ведь пропустила, как и завтрак. Рядом с общежитием была столовая, куда она и зашла. Выбрала свекольный суп на говяжьем бульоне, картофельное пюре с большой отбивной, салат из капусты с горошком, два ломтика белого хлеба, а на десерт — булочку с вишней. Запивать — сок в литровой бутылочке, решив, что оставит половину на завтра. Всё это добро вышло в триста сорок роков, дороговато, но Рэли ничуть не огорчилась, наоборот — воодушевилась, обрадовалась, выбрала самый дальний столик и, смакуя, принялась прихлёбывать наваристый суп. Наелась она до отвала. Булочку оставила на утро, завернула в три бумажные салфетки, положила в худую сумку и, поблагодарив двух дородных тётушек в фартуках, вышла из столовой в приподнятом настроении.

Глава 2. Соседка Клима

Получив у вахтёрши по выданному направлению ключ и поднимаясь по лестнице на пятый, последний этаж, Рэли переживала. Пару дней ей придётся жить тут, в чуждой для неё обстановке, без привычных людей рядом. Не то чтобы мать с отчимом или работники завода были ей безмерно дороги, но она точно знала: они не навредят ей. Вахтёрша Зиля Вардаровна, крепкая женщина пожилого возраста в засаленном форменном переднике, смотрела на неё слишком пристально, слишком колко. В её взгляде были вопрос и осуждение, брезгливость и жалость. Почему? Неужели её предупредили, что Рэли не такая? Или она сама догадалась? Общежитие было частично приватизированным, но всё ещё являлось государственным. У заводов и предприятий были льготы на командировочные, и те через администрацию могли получить ключ от комнаты, благо крохотные однушки имели свои такие же крохотные туалеты с умывальником. А вот кухня у всех была общей. Но Рэли всё равно не собиралась что-то готовить — сок и пирожок в сумке есть. Хорошо бы, конечно, чай купить и пряников, только вот чайник нужно просить у соседей, так что лучше ходить в столовую. Это она сегодня с голоду наелась, как в праздник, а завтра планировала зайти в продуктовый, взять что-нибудь сладкого на перекус, литр молока, а в столовой — горячего супа с хлебом. В такую промозглую погоду хотелось горячей еды. Пакет с яблоками так и остался нетронутым.

Свернув в левое крыло, через пустую, тускло освещённую кухню она направилась к обитой тонким кожзамом двери. Из дырок кожзама вылезла пенная подкладка, табличка с номером комнаты покосилась, чем-то белым и затёртым проглядывала надпись: «Выродок». Ключу что-то определённо мешало: сопя от усердия и дёргая ручку, она пыталась прокрутить его в замке — ничего не выходило. А под конец, когда лоб уже вспотел под шапкой, дверь резко распахнулась.

— П-простите. Я думала, что… у меня ключ с номером сорок один.

— Да, это сорок первая, заходи, — высокая девушка, хмуря светлые брови, бросила через плечо приглашение и ушла вглубь.

— Я думала…

Всё ещё в растерянности Рэли шагнула вперёд, закрывая за собой дверь. Ключ был вставлен изнутри, и именно из-за него не получалось открыть дверь.

— На ключ закрой, — бросила неожиданная соседка, забираясь с ногами в угловатое кресло. — Меня Клима зовут.

— Я Рэли, — голос не слушался и скрипел, как и петли на этой двери.

Она мялась у входа. Разуваться или нет? Топталась на половой тряпке, кинутой у входа вместо коврика, и чувствовала, как холодный пот стекает по спине. На какое-то время комната замерла. Рэли не знала, как ей быть. В её голове крутилось много вопросов, только задавать их она не решалась, а Клима всё продолжала пристально наблюдать. И всё-таки внезапная соседка нарушила молчание: