В Совете на них смотрели нервно. Даже глава Совета постукивал красной ручкой по столу, нервный дробный стук, а остальные и вовсе переглядывались и шептались.
Измазанные в саже и крови, молчаливые, повзрослевшие студенты стояли строем. Говорил Коля – по ощущениям не говорил, а докладывал. Спокойно и лаконично, потому что было не до описаний. Пленного куда-то увели. Их преподаватели отправились в лазарет. Катю тоже пытались отправить в лазарет, но она осталась, отмахнувшись от своего сломанного запястья так, словно это было не дело первой необходимости.
– Что ж, – сказал Николай Юрьевич, глава Совета, – вы проявили себя, как герои. Мы выясним обстоятельства и дадим вам знать, пока что вы останетесь здесь, под нашей защитой.
Раньше это бровястое мрачное лицо Коля видел только в учебниках.
Студенты кивнули. Они все выстроились в линейку, но это была уже какая-то другая линейка, как будто по ней пустили ток внутри цепи, и Коля был частью этой линейки и чувствовал гудение проходящей через него энергии общности.
– Николай, – окликнул его Николай Юрьевич. – Подойдите, пожалуйста.
Коля подошёл и взглянул на него прямо и без восхищения – он слишком устал.
– Молодой человек, – сказал Николай Юрьевич тихо. – Скажите, пожалуйста, за всё это время вы ни разу не упомянули, а какая у вас сверхспособность?
– Разрешите, я продемонстрирую, – устало ответил Коля.
Отодвинул кипу бумаг и вытащил из-под них алый колпачок для ручки.
Двадцатидевятилетний
В позапрошлой жизни он был портным, в прошлой занимался поисками кладов, а в текущей хотел остаться навсегда.
Шамуви (или двадцатидевятилетние люди) умирали каждый раз в двадцать девять лет и возрождались в новой жизни, не утрачивая свои воспоминания, и Шор жил свою третью жизнь и уже приближался к своей третьей смерти.
Люди любили романтизировать шамуви, описывать случаи их многолетних трагических отношений с людьми, но на самом деле такие отношения, если и случались, были крайне мимолётны: проще всего было всё-таки заводить отношения с шамуви с разницей в десять лет цикла. Если рождались дети, один шамуви успевал вырасти до десятилетнего возраста и принять на себя заботу о ребёнке и партнёре. Не всегда было понятно, партнёра ли нянчит шамуви или общего ребёнка.
Шор вовсе не планировал брак и детей, все эти любовные отношения его не занимали. Ему не хотелось отвлекаться от жизни – каждая из новых жизней казалась ему подарком судьбы, и он старался прожить её жадно, с наслаждением, каждый раз вгрызаясь в новую, как в хрустящий пирог, не зная, какая начинка его ожидает.
Портным он шил великолепные платья и изменил историю моды, а потом переключился на шляпки – и наслаждался этим шитьём. После ходил в горы с ребятами, спал в палатках, наслаждался свежим воздухом и алчными мечтами о больших деньгах (которые он не сможет потратить в этой жизни, скорее всего, но почему бы просто не подумать об этом).
Каждый раз он заводил новых друзей, но через некоторое время странным образом оказывался в компании своих старых друзей тоже – и эта компания сливалась и становилась только больше со временем. Они как-то безошибочно узнавали его в толпе.
Некоторые даже утверждали, что он абсолютно так же выглядит, хотя Шор старался выглядеть хотя бы как-то иначе. Некоторые шамуви получали абсолютно другую внешность, а некоторые вовсе не менялись после перерождения.
В этой жизни Шор проколол себе левое ухо и набил татуировки – ему нравилось ощущение обладания телом, ему нравилось быть цельным и гармоничным. Он писал колонки в маленький журнал о природе и фотографировал природу. Постепенно его заметили и даже приглашали в большие журналы или ведущим на телеканал, но Шор отказывался – не только потому что скоро его ждало перерождение, но и потому что ему не хотелось менять ничего в его настоящей жизни.
Каждый день он вставал с птицами и ехал на природу. Ему нравилось это ощущение нового свежего дня, через который он нёсся в одиночестве, с привычной фотоаппаратурой. Он любил подкарауливать зверей, любил часами стараться сделать самый красивый кадр. Шор тонко замечал всё, что вокруг него происходит – вспорхнула горихвостка, качнулся лист волчьих ягод, задрожала трава – и на корни толстого дерева выползла тонкая ящерка. Всё её тело пересекал градиент из изумрудного в болотный, с принтом из темных пятен, почти как на закладках в учебнике.
Шор не мог объяснить, насколько он наслаждался этой жизнью. Сдавать свои тексты и фотографии в маленькую редакцию, в которой всегда пахло крепким сладким чаем и цветочными духами, в которой на подоконнике всегда цвела красным чахлая герань, а его начальница постоянно делала вид, что не очень довольна его материалом, хотя она была очень даже довольна.
Он любил и свою небольшую квартирку совсем недалеко от редакции – она, конечно, не была такой же большой и современной, как его первая квартира, но она была особенной для него, и он никак не мог понять, почему. Может, дело в том, как падали вечером солнечные лучи – или как ему было хорошо здесь. Иногда он просто садился на каменный пол маленького балкона, подставлял лицо солнцу и мечтал остаться здесь навсегда-навсегда, в каждом новом перерождении оказываться здесь – не в будущем «здесь», а именно здесь-и-сейчас, чтобы внизу лаяла чья-то собака, а дети дразнились на местного пьянчужку, а из кофейни напротив пахло ванилью и кофе, а ещё весь мир пах припорошенным осенью летом, с лёгкой крошкой прохлады в каждом пролетающем ветре.
Шор обожал дожди, а здесь дожди шли всю зиму, стирая краски с домов и небес, автоматически переводя в режим тяжёлой серости и все городские водоёмы, которых тоже было предостаточно. Дороги тоже становились зеркальными, а герань в редакции странным образом оживала в этой влажности и пускала новые побеги.
Лес в такие дни тоже был совершенно иным – и озёра, и реки. Ездить на них было сыро и многокапельно, в каком-то смысле даже одиноко, потому что большинство животных и птиц прятались во время сильных ливней. Но Шор любил этот промокший лес, капающий дождём с листьев во много ярусов. Он замечал, как торчат из рябой воды лягушки, закрывая то один, то второй глаз. Как роется у воды промокшая ворона, выкапывая смердящий труп рыбы и растаскивая его с заинтересованным цинизмом. Как хохлятся птицы, сидящие под тяжёлыми широколистными ветвями.
Каждый новый день нёс что-то абсолютно новое – именно поэтому читатели колонки никогда не чувствовали повторяемости, хотя, казалось бы, сменялись сезоны, а места оставались теми же: тот же лес, те же реки, те же озёра, те же трясогузки и соловьи, выдры и бобры. Но всё это изумляло и радовало Шора, и оказалось, что люди обожают смотреть на мир его глазами и видеть что-то новое в привычном, что-то красивое в обыденном.
– Не хочу умирать, – признался Шор неохотно Рару, одному из своих самых старинных друзей, тоже шамуви.
Рару было уже пятнадцать шестой раз, и он лениво тянул пиво, которое ему, как шамуви, продавали с десяти лет. От этого заявления он едва не подавился.
– Да ты что такое говоришь, брат? Ты же всегда был самым ярым любителем перерождаться! Новая жизнь – новые возможности, всё такое… Что же пошло не так?
– Я не знаю, – сказал Шор. – Когда я вечером сижу в комнате, мне слышно, как моя соседка играет на пианино. Очень красиво. А ещё звуки улицы, я люблю звуки улицы… Моя коллега, Аглая, такая низенькая и любит шоколадки, она так смешно хихикает, когда я приношу ей её любимый шоколад с миндалём, как будто это наша с ней общая тайна. В парке в соседнем квартале продают самый вкусный суп в стаканчиках, а книги в книжном магазине всегда такие интересные, словно их там подбирают. Эта дорога к лесу… Я не знаю, Рар. Что-то в этом городе есть такое, что-то в этой жизни есть такое, что село на меня, как авторская шляпа. И когда ты чувствуешь, как она сидит, ты понимаешь, что это точно твоё место, и тебе не хочется искать что-то новое или лучшее, потому что это – точно твоё, это твоё абсолютно. У тебя бывало такое?
– Никогда, – пожал плечами Рар. – Разве что с пивом. Но пиво можно взять в любой жизни, верно?
– Верно.
«Я не хочу», – думал он постоянно каждый день вплоть до дня своего двадцатидевятия. Не хочу, не хочу, не хочу, не хочу, не хочу. Я хочу это. Хочу мокрые резиновые сапоги, хочу смотреть на недовольно поджатые и плохо накрашенные губы своей пожилой начальницы, у которой постоянно не причёска, а воронье гнездо. Хочу птиц, хочу клещей с себя снимать, хочу не расставаться с фотоаппаратурой, хочу миндальные шоколадки таскать для Аглаи, хочу сидеть на балконе и золотиться солнцем. Хочу состариться здесь, как другие люди, не хочу новую молодую жизнь, не хочу реинкарнации, не хочу ничего этого.
Тем не менее, он завершил свои дела, разобрался со всем, пришёл день в день и не лёг умирать, как обычно это зачем-то делал. А сел на балкон, скрестил ноги и стал ловить закат во все глаза. Шор хотел умереть, видя свой последний закат здесь, в качестве себя самого, самой лучшей версии себя – настоящей.
Он встретил закат.
А потом встретил рассвет.
Молча, не веря, проверил: он не ошибался, конечно, он никогда не ошибался, и мир никогда не ошибался: шамуви всегда реинкарнировали в одно и то же время в один и тот же день. Его время было 11 часами вечера. А сейчас было шесть утра его двадцати девяти лет.
Он никогда ещё не встречал рассвет двадцатидевятилетним.
Так же в задумчивости он встретил Рара и других его друзей, пришедших забрать тело – это всегда была обязанность друзей, и, как ни странно, все всегда огорчались, видя своего друга мёртвым, хотя и знали, что он переродится через три дня.
– Посмотри-ка, Рар, – сказал Шор. – Я жив!
И тут он вдруг и сам понял и осознал: он жив! Он может не менять квартиру, не продавать аппаратуру, снова вернуться на любимую работу. Он жив!!! Он абсолютно и бесконечно жив – и так же абсолютно и бесконечно счастлив.
– Но как…
– Послушай, – вскочил с кровати Шор и заторопился. – Мне нужно в редакцию, попроситься обратно, вдруг они возьмут на моё место кого-то ещё!
– Кого-то ещё, – пробормотал Рар, глядя ему вслед. – Как бы не так, кого они смогут найти вместо тебя, если даже сама жизнь не отдала тебя в лапы смерти? – и посмотрел на своих ошеломлённых друзей. – Ну что… По пивку за бессмертие любви к резиновым сапогам?
Танцующий по льду
Пространство небольшого катка на Автозаводе было освещено, а снаружи уходило две рыжие дороги в разные стороны. В остальном деревья и тропинки тонули в темноте, и от этого лёд казался сияющим островом звенящей жизни.
В раздевалке остро пахло баней: свежеспиленным нагретым деревом, а потом – только зимой и наступающим Новым годом. Гирлянды на сетке, обрамляющей каток, мигали.
Сбоку, через дыру в сетке, быстро залезали какие-то очередные подростки, все в чёрной дешёвой одежде, почти одинаковых куртках. Коньки болтались у них на сгибе локтей – никто их не ловил.
Когда ты один на один с замёрзшим зеркалом под ногами, ты можешь ни о чём больше не думать. Так легко гипнотически уставиться в лезвие под чёрными ботинками и просто скользить – ты скользишь по промазанным дорожкам, меняя их очертания, завихряя фразы, взрывая ледяную крошку во время торможения.
Иисус ходил по воде – ты по воде летишь, не касаясь её.
Паша вытер ледяной пот со лба. Ещё два круга, несколько конкретных отточенных движений.