Часа через три такой езды Арлетта, от греха подальше сидевшая внутри вместе с Фиделио, услышала жалобный шёпот:
– Дай руку.
Ночной брат подождал ответа, не дождался и позвал снова:
– Ну, где ты там. Почему, когда надо, тебя никогда нет? Тебе хорошо. Плывёшь… Корабль качается… День и ночь… Качается кораблик. Тебе всё равно куда плыть. Лишь бы с ним. А как же я? Ты ж меня не бросишь…
Арлетта не выдержала. Выскользнула из своего угла за занавеской, присела рядом с ночным братом, и тут же её схватили за руку. Очень крепко.
– Не бросай меня. Скажи мне, что я живой.
– Пока живой, – осторожно подтвердила Арлетта.
Больной охнул, пошевелился.
– Бабочка?
Бормочет, как ветер в траве шелестит. Едва слышно. Но руку не выпустил. Только перестал сжимать до ломоты в пальцах. Арлетта попыталась пальцы отнять. Всё-таки они ей нужнее. Не отдал.
– Останься.
– Ты ж не меня звал.
– Не тебя.
– А кого? – не удержалась любопытная плясунья.
– Не тебя. Но ты останься.
– Зачем?
– Поговорим. А то я тону… Всё волны, волны… До тошноты укачался.
Умный. Знает, что боль заговорить – заболтать можно. Как Катерина болтала, когда Арлетта руку сломала. А не будь этого ночного брата, снова лежала бы переломанная. Долг платежом красен. Только как тут разговаривать, когда он еле шепчет. Пришлось склониться пониже, так что щеки коснулось чужое дыхание.
– Хорошо. Про что разговаривать будем?
– Ну… могла бы спросить, как… как меня зовут.
Арлетта хмыкнула.
– Зачем? Ты ж ночной брат. Всё равно правды не скажешь.
– Я не…
– Вот и я про то же.
– А тебя зовут как-нибудь?
– Арлетта.
– Разве ж это имя? Так только собачек кличут. Ма-аленьких.
– Это моё имя, – чопорно сказала Арлетта, напомнив себе, что на больных обижаться не следует. Больной Бенедикт вёл себя куда хуже.
– А крещёное имя у тебя есть?
– Нету. Мы шпильман. Нам крещёных имён не положено.
– Значит, ты с рождения шпильман.
– Ну да, так всегда бывает. Редко иначе.
– М-м-м…
Арлетта не сразу поняла, что это не продолжение разговора, а просто тихий болезненный стон. Её руку опять стиснули как клещами. Снова попробовала выдернуть, и снова не вышло. Вроде слабый, а хватка железная. Рука шершавая, грубая, горячая. Арлетте сделалось страшно. Однажды, когда они путешествовали вместе со зверинцем, клоун пошутил, запихнул её в тесную клетку к чёрному пардусу. Зверь был старый, больной, ничего ей не сделал, но страшно было до тошноты. Прямо как сейчас. Чёрный пардус… Опасный, горячий, злющий… Вцепился – не отдерёшь! Ой, беда, беда!
Но в этот раз главная беда пришла извне. Бенедикт диким голосом завопил «тпру!», повозка остановилась, а Фиделио, высунувшись наружу, залился отчаянным лаем. Снаружи, за полотняными стенками слышался топот, фырканье и ржание остановленных на всём скаку лошадей. Острый запах пота и жар горячих, метавшихся совсем рядом конских тел, казалось, разъедали полотно крыши.
– Именем закона, стой!
– Стою-стою, господа хорошие, – смиренно сказал Бенедикт.
– Кто таков?
– Шпильман я есть. Из Перепелишек в Мамыри еду.
– Давно едешь?
– С утра.
– Что везёшь?
– Ничего. Апсольман. Пустой.
– Посмотрим!
Свистнул палаш, врезался в тележный борт, разрубая удерживавшие крышу верёвки. Крыша слетела, открывая жалкую внутренность повозки: линялую занавеску, сколоченный из старых досок ящик с провизией, обшарпанный сундук, замызганный тюфяк на грязном полу. На тюфяке, съёжившись, обняв большую лохматую собаку, сидела растрёпанная девчонка. На вид явно не в себе. Глаза круглые, рот расслабленно приоткрыт. Один из солдат прямо с седла соскочил в повозку. Собака залилась отчаянным лаем. Девчонка вцепилась в неё ещё крепче и завизжала. Бессмысленные глаза наполнились слезами.
– Не трогайте её, – взмолился Бенедикт, – это есть майн доттер. Совсем глюпый, пуу инфант, блинд, совсем блинд. Слепая.
Солдат хмыкнул, концом палаша отдёрнул занавеску, потыкал под лавкой, решительно распахнул сундук, пару раз вонзил палаш в груду пёстрого барахла, покрутил острым лезвием перед носом у вопящей девчонки. Девчонка даже бровью не повела. Но визжать не перестала.
– Слепая, говоришь?
– Якоби крот, – подтвердил Бенедикт.
Визг и собачий вой достигли самой высокой ноты.