Американский профессор в РИ (серия "Спасти империю")

— Придерживался, — согласился я, — но только в той части, что наша армия обладает численно несопоставимым с Японией размером резервов, а сие, как я имел случай убедиться на собственном опыте, не имеет в непродолжительной войне ровно никакого преимущества, тем более что резерв сей находится на столь колоссальном отдалении от мест будущего столкновения. Более того, Япония последнее десятилетие вооружается по прусскому и британскому образцам с той методичностью, что должна была бы встревожить наше министерство внутренних дел не меньше, нежели военное. Мы же в этом вопросе значительно отстаём. Готовы ли Вы к тому исходу, где наша держава проиграет? — покосился на него я.

Плеве пожал плечами с тем безразличием человека, для которого подобный вопрос лежит вне круга его собственной ответственности.

— Сие, Алексей Николаевич, забота военного министерства, а не моего. Моя забота — чтобы полиция и жандармерия имели развязанные руки для наведения порядка внутри страны, покуда общественное внимание занято войной и проклинает врага внешнего, а не внутреннего, что сидит в высоких кабинетах.

Я слушал его и думал о том, что человек этот, не ведая того, только что назвал мне вслух одну из причин, по которой история, известная мне по архивам иной жизни, покатилась именно в ту сторону, в какую покатилась, — не одна лишь имперская гордость, не один лишь просчёт дипломатов, а вполне сознательный, цинично взвешенный расчёт человека, для которого война на далёкой окраине была не бедствием, которое предстоит предотвратить или хотя бы смягчить, а инструментом, которым удобно решать совершенно иные, внутренние задачи.

— Признаюсь Вам как единомышленнику, — сделав паузу продолжил он, — по одному хотя бы вопросу: чем строже я подавляю нынешнее брожение среди студентов и рабочих, тем очевиднее становится необходимость дать сему самому обществу иной, менее опасный для престола предмет для переживаний. Война — лучший из известных мне таких предметов.

— Тут я Вам не единомышленник, Вячеслав Константинович. Война — это десятки тысяч загубленных жизней и миллионы никогда не рождённых детей. Это способ, при котором удобно прятать проблемы под ковёр, создавая проблему куда весомее и заметнее оных. Но проблему нужно решать, а не копить и прятать. Можно сколько угодно прятать мусор по углам в доме, но дом от сего чище не станет!

— Вы военный человек, Алексей Николаевич, — ответил он с той снисходительной улыбкой, с какой опытный царедворец выслушивает идеалиста, — и потому мыслите категориями побед и потерь на поле боя. Я же мыслю категориями удержания власти в руках тех, кому она по праву принадлежит. Смею думать, что моя забота ничуть не менее государственная, чем Ваша, — только сроки у неё иные, и цена, простите за прямоту, тоже.

— Тогда позвольте задать Вам последний вопрос, прежде чем мы простимся, — сказал я, поднимаясь с кресла. — Ежели война сия всё же начнётся и окажется вовсе не столь маленькой и не столь победоносной, как Вам сейчас представляется, — Вы признаете свою долю ответственности за случившееся, или сочтёте сие, как и прежде, заботой одного лишь военного министерства?

Плеве молчал дольше, нежели за весь предыдущий разговор, — и в этом молчании было, как мне показалось, нечто большее, нежели простая пауза перед очередной заготовленной репликой. Я не стал развивать эту тему далее, понимая, что дальнейший нажим ничего не даст, кроме окончательного охлаждения и без того непростого разговора. Он так и не нашёл, что мне на это ответить, как я не нашёл смысла продолжать далее разговор, поэтому встал и направился к двери.

Уже в дверях, выходя из кабинета я повернулся и снова обратился к нему:

— Ежели Вы желаете, чтобы война стала победоносной, то должны неотвратимо стать самым громким голосом грядущих военных реформ за моей спиной.

Мы расстались в тот вечер вежливо, но каждый остался при своём, — и я, возвращаясь домой по темнеющим петербургским улицам, думал не столько о самом Плеве, сколько о том, сколько ещё подобных ему людей, встреченных и не встреченных мною, вплетают в надвигающуюся войну собственные, вовсе не военные расчёты, о существовании которых мне, случайному гостю в этом веке, предстояло догадываться самому, шаг за шагом, слишком часто — уже после того, как цена этих расчётов оказывалась оплачена чужой кровью. Первая моя попытка предотвратить войну у самого её истока обернулась не победой и не поражением в привычном смысле этих слов, а лишь более ясным пониманием того, сколь многолика и сколь глубоко укоренена сила, что толкала империю к столкновению, которого я, зная его истинную цену, всеми силами желал избежать.

Его слова, произнесённые тем ровным, лишённым тревоги голосом, каким он говорил весь этот вечер, ещё долго отзывались во мне холодом — я слишком хорошо помнил по архивам собственную его судьбу, судьбу человека, чьи расчёты о войне как лекарстве от революции найдут свой конец не на поле боя, а от бомбы террориста, брошенной ему под ноги на Измайловском проспекте всего годом позже начала той войны, что он так стремился развязать. Мысль эта преследовала меня всю дорогу домой с той навязчивостью, с какой преследует человека всякое знание, которым он не смеет поделиться ни с кем на свете: должен ли я был предупредить его, спасти хотя бы эту, одну-единственную жизнь, сколь бы циничны ни были воззрения этого человека, — или судьба его, оборвавшаяся столь скоро и столь жестоко, была в известном смысле справедливой платой за легкомыслие, с каким он готов был распорядиться десятками тысяч куда менее заметных жизней ради собственных, чисто внутриполитических расчётов? Ответа на этот вопрос я не нашёл ни