Разорение Лангедока

Для того чтобы возглавить контратаку, требовался смелый мужчина или до безумия дерзкая женщина. (Я уж не говорю о тушении огня!) В этот день уж в Безье-то точно смелого мужчины не нашлось. Все они слишком напились и могли только безудержно расхваливать себя. Их жены, будучи женщинами, поступали как женщины, мужья которых повели себя по-дурацки, то есть собрали детей, не теряли головы и молились о лучшей доле. Мужчины способствуют тому, чтобы женщины существовали обособленными группками, хотя в критические моменты мы, как и мужчины, успешнее действуем, собравшись вместе. Мне пришлось подождать еще неделю или вроде того, прежде чем я узнала, что могут сделать женщины, объединив усилия. Они могут творить чудеса. А здесь они умирали мученической смертью одна за другой или десяток за десятком, что в сущности одно и то же, среди членов своих семей или там, где они оказались. Некоторым перерезали глотки, что можно считать своеобразным милосердием, оказываемым, по крайней мере, каждой в отдельности, но для большинства из них пламя оказалось слишком быстрым, и они стали жертвами всеобщего огня – все эти пять или десять тысяч женщин. Не все согласны с цифрами, но пять тысяч – это не преувеличение. Жертвами огня стали и их дети, и их скотина, если они ее держали, и их пьяные мужья, к тому времени протрезвевшие и стенавшие с похмелья от головной боли, как и все пьяницы.

Я не верю, что мой кузен мог изменить ход событий. Ведь они приготовились защищать неприступную стену, но один из их числа совершил немыслимое и открыл в ней проход. Облачившись в доспехи, они собирались отразить нападение закованных в броню воинов, идущих на низ фалангой – со всеми их осадными башнями и штурмовыми лестницами, – идущих решительной, твердой и размеренной поступью. Они предчувствовали хитросплетения современной войны, их уши настроились на свист и грохот метательных снарядов, выбрасываемых гигантскими машинами крестоносцев, которые механики врага уже частично собрали; их мозги ожидали звуки труб, а их сердца – барабанный бой. Вместо этого они сидели на городской стене, как пеликаны на краю вулкана, и взирали на улицы, по которым носились вооруженные ножами и посохами подонки, и везде, куда ни взгляни, бушевало пламя – старомодное чудо Господа Бога и его первый дар человеку. К тому времени, как они собрались спуститься со своих башен, адская печь уже изжарила их.

Воины де Монфора тоже вошли в город, но тушить это только что завоеванное Симоном королевство оказалось слишком поздно. Они проникали в город где-то рядом с Домициановыми воротами, где оборонительные сооружения были особенно высоки. Вскарабкались ли они на стену, продолбили ли ее, перепрыгнули ли, опираясь на пики или на свои хреновины, – а я слышала все эти версии, – вопрос этот чисто умозрительный. Возможно, они просто потребовали, чтобы им открыли ворота.

Огонь и для них оказался слишком скор. Как мне рассказывали, кое-где он оказался слишком быстрым даже для голубей, – взметнувшееся пламя опалило им хвосты, и они присоединились к множеству углей и гнусному смраду горелого мяса.

Из своего сада мы ничего этого не видели. Вопли к нам не доносились, за исключением редкого крика с нашей стороны ворот. Я не думаю, что в город могли ворваться сразу несколько сотен крестоносцев, и первое, что пришло нам на ум: горожане вскоре покончат с нападающими.

Пожар начался сразу же, но сперва мы его не заметили. Это объясняется тем, что облако дыма, хотя и огромное, поднялось довольно высоко и смешалось с тучей пыли, поднятой войском крестоносцев, которая все еще клубилась в небе, постепенно оседая.

Человек не сумеет сразу поверить, что такое возможно, во всяком случае ни один из тех, кто видел, как горит дом, сад, пшеница, сено или даже камыш и ивняк. Огромный парик из дыма, иногда серебряный и насыщенный паром, но чаще тяжелый и черный, а под париком – неистовый глаз огня, цвет которого из желтого быстро становится кроваво-красным.

Гигантские языки пламени поднимались до стен города и даже на полет стрелы повыше, но наши глаза не могли их различить. Мы видели только дрожащую прозрачную пелену, за которой не было ничего, как будто бесконечные удары грома сотрясали небо, делая его волнистым и рваным.

Наши уши различали страшный звук в этом оглушающем урагане. Я почувствовала, как Горбун толкнул меня в бок.

– Боже сохрани! – прочла я по его губам. – Горит весь город.

И это – через минуту после того, как первый пилигрим оказался внутри городских стен.

– Горит весь город.

Слышать его я не могла и читала по губам. Воздух был напоен ужасом и похож на бурю, рев которой настолько оглушителен, что его и не услышишь.

Именно эта прозрачность пламени, его сверхъестественная внезапность впоследствии заставила менестрелей писать о небесном огне, как будто порок в Безье наказал сам Господь Бог, а не злобные слуги Божьи, многие из которых были злее, чем само зло.

Что мы видели, так это придел собора, расположенного вне городских стен, но защищенного прочностью стен собственных. Мы также видели монастырь с домиком для монахинь и еще одним для новообращенных – ранимых, как и большинство приятельниц Мамли.

Горожанки со своими детьми прибежали туда первыми. Их преследовала банда убийц, оторвавшаяся от основных сил, грабящих город, но основная часть этого бесчинствующего сброда устремилась сюда или прямо от моста, или же – в изрядном количестве – от ворот Сен-Жак. Они прекрасно понимали, что их жертвы обязательно побегут искать убежища в святое место и добыча будет богатой, ибо нет защиты от крестоносцев. Из-за рева огня мы не слышали ни криков, ни угроз.

Пламя вскоре охватило и дом епископа, и женский монастырь, местами горела и крыша собора. Спасавшихся бегством горожанок не бросали в огненную печь – во всяком случае, сразу. Им перерезали глотки. Мы находились слишком далеко и поэтому, слава богу, не могли разглядеть их лиц. То, что им режут глотки, мы понимали только по разительному изменению цвета их одежд.

Некоторым удалось вырваться, и они помчались в нашу сторону. Не горожанкам, которым пришлось бы тащить за собою детей, Христовым невестам, молившим Его взять их к себе на небеса. Бессмысленно было бы пытаться защитить их мечом или луком – нас бы разрубили на куски, несмотря на крест Железноликого. Я благодарила судьбу, что ни одна из этих несчастных не пробежала достаточно близко от нас, тем самым подвергнув испытанию нашу человечность.

Я видела монахиню или просто какую-то жертву с полудюжиной зияющих ран, каждую из которых негодяи раздирали, не имея терпения подождать хоть немного. Я называю ее монахиней, потому что она не имела ни волос на голове, ни одежды на теле, а может, это была самая обычная молодая женщина, у которой волосы просто выпали при виде палачей, а возможно, ее оскальпировали или подпалили.

Монахини из монастыря Сен-Назер брили волосы на голове, а новообращенные из монастыря Сен-Жак – и на теле, чтобы, по словам Мамли, сама мысль о них не обидела Господа. Вид женщин, не имеющих волос ни на голове, ни на теле, воспламенял кое-кого из крестоносцев, а вид женщин без волос на голове, но с волосами на теле возбудил остальных, причем всех по-разному, поскольку желание принимает множество различных форм, по большей части нелепых, особенно среди тех, кто еще совсем недавно, преклоняя колени перед мечом своим, как будто он являл собою крест, целовал ноги Пресвятой Девы, обещая ни капли не вожделеть к женщине целых сорок дней. Одни стали совокупляться, хотя раньше подобного за собой не замечали, другие – неторопливо продолжили резню, а это в свою очередь возбудило остальных, особенно когда они обнаружили, что находятся среди женщин без волос на голове или отличающихся другой странностью – татуировками на теле.

Женщинам же с волосами на всех положенных местах пришлось из-за них туговато, особенно когда мужчины поджигали их. Иногда мужчины делали это для того, чтобы изменить внешний вид женщины; иногда, чтобы просто избавиться от нее; иногда, чтобы побудить ее потанцевать.

Святой Павел, как мне кажется, пишет, что лучше жениться, чем разжигаться, но самые рассудительные из крестоносцев, памятуя о своих женах, только-только оставленных ими на Севере, решили, что лучше разжигать, да и то не себя, чем жениться здесь, пусть даже на пылающей – простите, пылкой – чертовке. Не то чтобы они устроили в Безье много костров. Да, они сожгли женщину-другую, но в общем-то оказались слишком ленивыми и поэтому подожгли город. Безье сам превратился в костер, и жители его перестали кричать почти сразу же, как только его подожгли. Прошу прощения за несколько отрывистое изложение, но лучше не задерживаться на том, что вызывает такие неприятные чувства.

До сих пор я рассказывала о зверствах, творимых всяким сбродом, отбросами общества; но, ограничившись этим, я погрешу против истины. Среди «сорокадневников» бесчинствовали лишь низкородные. Я сомневаюсь, что многим из тех, кто поприличнее, удалось пробраться в город. Но кто же пришел к нам на более длительный срок? Они были благородны до мозга костей, голубая кровь, сливки десятка наций, которые приняли христианство за короткую дорогу к вину и женщинам.

К чему тащиться в дальние страны, к чему обливаться потом среди мулов и верблюдов, – они не настолько глупы. Свои потребности они вполне могли удовлетворить у нас в Лангедоке, который и находился-то под боком. Они могли бы наслаждаться нами и требовать у папы отпущения грехов. К сожалению, праздник в честь Ля-Мадлен возбудил в них новую жажду, и им хватило часа, чтобы понять это. Они хотели нашей смерти. Женщина доставляет не меньше удовольствия, если она бездыханна, удовольствия не меньше, а покорности – больше. Кровь гораздо ярче вина, а проливать ее не так накладно.

Не их вина, что они узнали об этом, – виноват наш дьявольский южный климат.

Под их большую часть года занавешенным тучами северным небом Судный день, должно быть, казался очень близким – не выше городских крыш. Здесь же, у нас, небо всегда синее и беспредельное. И под этим небом люди совершали злодеяния, забыв о Господе как таковом.

Кроме того, они привезли своих священников. Это северное духовенство фанатично и очень опасно. Если бы крестоносцы хотели просто надругаться над городом, то какое празднество они могли бы устроить, но первым в город вошло их отребье, предводительствуемое святошами. Чувство юмора начисто отсутствовало у всех, бездной других наклонностей мог похвастать каждый. Наших женщин поджигали именно святоши, дабы этот сброд не успел поддаться своим самым низменным инстинктам.

Когда шлюхи вбежали в Сен-Назер, ища убежища на паперти и у главного престола, последовавшие за ними набожные мужчины перерезали им глотки. Настоящий крестоносец использует шлюху по назначению, что могла подтвердить ля Мамлон, а иногда и пища в наших желудках, эти же слабоумные умели только уничтожать. Благочестивые мясники приобрели вкус к смерти, к ее изощренности. Они вонзали жерди или копья под ниспадающие оборками юбки, превращая их владелиц в статуи – без волос ли, в одежде ли, но каждая – просто олицетворение остроумия. Они обвиняют нас в том, что здесь мы признаем двух Богов, один из которых – Сатана. Я больше чем уверена – наш Сатана никогда бы такого не сделал. И он никогда не подумал бы, что это смешно.

К тому времени огромная крыша собора потекла. Медь ли капала на землю, свинец, смола – кто может сказать?

Множество добрых людей погибло вместе с крышей. Акробаты, танцоры, грудастые мужчины и эксцентричные женщины взобрались на нее в поисках спасения – если они втащили туда своих верблюдов и слонов, значит, я их не разглядела. Все они, разбившись вдребезги, окрасили придел своей кровью. Последними погибли те странные лохматые дети, которых я уже поминала как рожденных мужчинами в результате противоестественных отношений между ними. Эти порождения порока обладали большей ловкостью, чем простые смертные, ибо вместо ног у них руки с длинными гибкими пальцами, так что они, дразня своих убийц и огромные языки пламени, перепрыгивали с места на место до тех пор, пока им было куда перепрыгивать, а потом тоже разбились о землю. Ни одна из этих диковин не осталась в живых. Уцелели лишь одна-две монахини, огражденные каменными стенами. Пламя разгорелось слишком жарко, чтобы проявить изобретательность.

На моих глазах перед собором свершилось множество и более заурядных злодеяний, но воспоминания о них лишают меня покоя. Я также не напишу ни об изнасиловании детей, ни о надругательстве над ранеными. На войне – это обычное дело, не говоря уже о крестовых походах. В балладах все описывается более героически, а для истории это – трагические страницы.

И вот когда Безье был уже практически мертв (а ведь еще пару минут назад жизнь била в нем ключом), мы увидели, что к нам стремительно мчится дерево. Его корни отделились от земли, но я едва ли могу сказать, что оно бежало, – скорее, оно летело по воздуху в каком-то сумасшедшем танце. Дерево ли? Конечно, это преувеличение. Мой разум отнюдь не дремал и мгновенно преисполнился ужаса. Дерево оказалось не выше саженца или какого-то длинного куста, громко визжавшего по мере приближения.

Наконец я признала Девушку-Рыбу, хотя ее кожа превратилась в кору, ее одежды, изодранные в лохмотья, придавали ей сходство с плакучей ивой, а ее волосы, тело и одеяние были неестественно ярко-зеленого цвета: она стояла под потоком воды, охладившим расплавленную медь, которая иначе погубила бы несчастную. Неудивительно, что крестоносцы ее пропустили. Она выглядела как менада или как труп из прошлогодней могилы. Немой помчался и, рискуя жизнью, схватил ее. Горбун в возбуждении прижал ее к земле, в то время как ее конечности продолжали извиваться под его огромным горбом.

Девушка-Рыба заговорила довольно внятно для себя, но на диалекте, который мы понять не могли.

– Она потеряла свое средство к существованию, – перевела ля Мамлон.

– Чепуха, – проворчал Ферблан. – Ее существование и есть средство к существованию. Она же танцующая шлюха.

– Ее девственность? Скажите ей, что она парит у нее над головой. Скажите, что я вижу, как она блестит.

Девушка-Рыба потянулась, сняла то, на что ей указали, и положила, куда велела ей ля Мамлон. Как только все было сделано, она снова заговорила на своем привычном тарабарском наречии, сбросила с себя Горбуна и пронеслась в диком танце по нашему саду, сбивая плоды инжира.

Арнольд Альмарик и Симон де Монфор все еще оставались в своих палатках, когда случилось дурное, но, в конце концов, они должны были выйти. Какой ребенок устоит перед костром? Никто не знает наверняка, что произошло между ними, хотя ходили слухи, что Альмарик как-то сказал: «Защищать ересь мечом – значит быть еретиком». Он таким образом будто бы пытался утешить Симона, скрупулезного во всем, что касалось организации резни. Некоторые также утверждали, что именно в Сен-Назере, через секунду или две после появления Девушки-Рыбы, он стал отцом выражения, ровно год спустя в Минервуа приписываемого уже Симону. Когда его упрекнули в том, что он сжигает не только еретиков, но и христиан, де Монфор сказал: «Предайте их всех огню и доверьтесь Богу, пускай Господь отберет своих».

Интересно, кто из них автор? Арнольд или Симон? Мужчинам, выступающим за правое дело, которое на самом деле всегда было неправым, выражение «Пускай Господь отберет своих» настолько понравилось, что вскоре оно оказалось у всех на устах. Оно позволяло чувствовать себя добродетельным, убивая мужчину, и несомненно великодушным – проделывая то же самое с женщинами и детьми. Сама я, правда, слышала, что эта фраза родилась или у палача де Монфора, или у поэта из окружения Бушара де Марли, но кто признает заслуги таких ничтожеств? Если какая-нибудь собака проявит свои таланты в присутствии одного из сильных мира сего, то он тотчас же объявляет себя ее хозяином и присваивает все рукоплескания. Собака, правда, получает в награду кость, но если де Монфор и бросит кость, то уж точно – голую. Клоуны и поэты не получают ничего, за исключением дырки между ног ля Мамлон, которая, по ее словам, представляет собой целый мир, вполне достаточный для каждого мужчины.

Полагаю, что Ферблана крайне удручало то, что он мог вместе с нами лицезреть, однако существо без лица может проявлять душевное волнение с тем же успехом, с каким паук – штопать мою нижнюю юбку. Он стал с лязгом карабкаться из нашей норы, словно жук-олень, вылезающий из своего убежища, таща за собой свою кобылу. Мы с Нано последовали за ним. Без сомнения, мы предприняли дурацкий шаг, но катастрофа, видимо, внесла в наши умы некоторое смятение. В то же время мы, конечно, отдавали себе отчет в том, что раз уж Безье скорее сожжен, чем взят, то завоеватели едва ли захотят остаться там, справляя свое торжество. Гнать перед собой в качестве пленников оказалось некого, а сам город стал для крестоносцев котлом слишком уж горячим, чтобы готовить в нем. Поэтому крестоносцам, возможно, придется рыскать по окрестностям и собирать фрукты. Ля Мамлон тоже засуетилась. Она была не из тех женщин, что способны долго лежать на спине, пусть даже на нее нагромоздилась бы целая куча мужчин, а к тому же Мамли не нуждалась ни в Горбуне, ни в Немом, ни в непрерывном бормотании Девушки-Рыбы. Она поднялась вместе с нами. Остальные бродили по саду, подбирая свои пожитки.

Огненный ураган стих настолько, что позволил нам говорить друг с другом, но не слышать отдаленные звуки, такие, как, например, топот копыт. Я быстро оглянулась, но не заметила голов всадников в излучине реки Орб. Вот так Мерден де Монфор незаметно подобрался ко мне второй раз, и опять по воде.

Как оказалось, внимание его привлекла вовсе не моя персона.

– Вижу жирную потаскуху! – орал он, поворачивая в нашу сторону.

– Я – не жирная потаскуха, – взвизгнула ля Мамлон. – Я – изящная потаскуха с большим животом и огромными титьками.

– Х-а-а-а-рах! – издевательски рявкнул Мерден, как это делают ублюдки из северян – не придыхая в начале и практически харкая в конце.

Он пришпорил лошадь.

– Х-а-а-а-ргх! – И снова: – Х-а-а-а-ргх!

Второе из этих восклицаний вылетело уже не из его глотки, а из глотки его лошади, которая в этот момент грохнулась грудью о землю среди васильков и мальв у самого края воды. Изо рта у нее хлынула кровь.

Его спутники скакали за ним аллюром, представлявшим собой нечто среднее между галопом и шагом. Затем он стал гораздо больше напоминать шаг, чем галоп, а после и вовсе прекратился – стоило трем-четырем из них в свою очередь потерять равновесие, причем на этот раз кровь хлынула горлом у всадников, а не у лошадей.

Немой выпустил всего лишь одну стрелу, Горбун – несколько, оба стреляли из нашего укрытия, пребывая ногами в истории, а головами – среди созревающих плодов. Безгласый не смог заставить себя оборвать жизнь дворянина, по крайней мере имея возможность выстрелить в лошадь. Горбун же, напротив, не видел нужды в том, чтобы убивать породистых животных, когда вокруг в избытке людей.

Солнце светило нам в спину, так что всадники никак не могли определить, сколько лучников в них стреляет.

Люди Мердена остановились, и один из них спешился, чтобы дать ему свою лошадь и снять чепрак с убитой. Почуяв запах диких яблок и влажной зеленой листвы, освободившиеся лошади крестоносцев направились в нашу сторону, благо седоки уже не могли остановить их.

Вид бастарда не предвещал ничего хорошего. Он посмотрел на Мамли, пробормотал что-то невразумительное, двинулся вперед и вновь остановился. Он желал ее и явно собирался преследовать с той же горячей, если не сказать жгучей страстью, с какой он преследовал меня. Надо заметить, что с Мамли были все мужчины из христианского мира и многие – из языческого, все из живущих и многие из тех, кто уже умер. Ни один мужчина не был со мной. Эти обстоятельства делали нас одинаково притягательными в его глазах. Наш аромат он будет хранить в памяти всю жизнь.

Не думаю, что люди Мердена в замешательстве подумали о стрелах, еще нет. Прямо перед нами в доспехах, искрящихся солнцем, оказался уже знакомый им демон с железным лицом. Они решили, что он остановил их огненными стрелами из невидимого оружия, брошенными им в воздух проклятиями и заклинаниями.

А потом из земли появилась Девушка-Рыба, в которой они сразу же узнали сожженную еще вчера ведьму, хотя она и обратилась деревом. Крестоносцы заколебались еще сильнее.

– Колдовство! – воскликнул Мерден, как будто выкрикнув это слово, он мог победить чары.

Это действительно было колдовство, ибо Горбун протянул руки, и танцующая в ярких лучах солнца Рыба исчезла в тени.

– Тварь с желтыми волосами? – вдруг прорычал Мерден. – Я знаю эту ведьму.

– Тогда ты знаешь и то, что я купил ее у тебя, – откликнулся Железноликий – крепко прижимая меня к себе (за что на этот раз я была ему благодарна). – И подтвердил свои притязания в честной схватке.

– Она должна быть на костре.

– А ты – на виселице. Ты изнасиловал ее мать.

Эти слова не вполне соответствовали истине, как и многие другие из тех, что произносила эта конная статуя, но, услышав их, Мерден все равно изменился в лице и явно не собирался пререкаться по этому поводу.

Примечания