Разорение Лангедока

MICHAEL BALDWIN

THE RAPE

OF HE

a novel

Copyright © 1993 by Michael Baldwin

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Песнь первая

В которой родители молодой девушки, их служанки и мадемуазель из Кулобра подвергаются жестоким истязаниям и принимают мученическую смерть

За два дня до праздника Ля-Мадлен – нашей покровительницы святой Марии Магдалины – пришла беда и пролилась невинная кровь.

Шел одиннадцатый год правления папы Иннокентия[1] на земле и 1209 год правления Господа нашего на небесах. Стараниями одного из них денек выдался жарким.

Как и всегда в разгар лета, наша речушка Эро текла довольно лениво, но тем не менее перейти ее с навьюченным ослом было не так-то просто. Воины же в доспехах могли переправиться, выбрав один из трех путей – каменный мост, плотину или брод, – каждый из которых вел прямо к нашему крыльцу. Во всех прочих местах сделать это не позволяли крутые берега или трясина. Когда папа Иннокентий начал крестовый поход, мы рассудили, что путь крестоносцев пройдет и через наши края. Чтобы знать заранее о приближении войска, город снарядил гонцов, а лошадей им купил не кто иной, как мой батюшка.

Один из посланцев вернулся за три дня до праздника и сообщил, что чужеземцы уже добрались до Монпелье, Монтаньяка или Монмеза. Он был так поражен многочисленными диковинами, которые везло с собой войско, – шатрами, походными котлами и жеребцами в юбках, – что заикался от восторга, рассказывая о них. Его лошадь устала меньше, чем его язык, поэтому мы пришли к выводу, что скоро, через неделю-другую, еще до следующей луны, крестоносцы появятся и у нас.

Горожане собрались, чтобы обсудить, сколько следует взять с крестоносцев за то, что они воспользуются нашим мостом. В знак благорасположения порешили не брать с них ничего, тем более что, узнав от кого-нибудь о существовании брода, они все равно переправились бы за так. Батюшка согласился с этим решением. Ему совсем не хотелось, чтобы всадники, а тем более их лошади, переходили вброд речку, из которой мы пьем.

Батюшка не пошел на городское собрание – моя матушка нуждалась в его помощи. Она сказала, что мне пора уже собирать волосы в пучок и учиться сидеть на нашем мерине бочком, по-дамски, а не так, как это делают простолюдинки. Зная, что и ей не всегда по силам сломить мое упрямство, матушка справедливо полагала, что оно может обойтись гораздо дороже, чем все уготованное нам папой Иннокентием. Батюшка не стал с ней спорить, заметив, что и не собирается терять время с нами, пустомелями. А что касается крестового похода, то в нем участвуют христиане не менее добродетельные, чем и он сам, а посему у него и в мыслях нет прятать своих женщин или же везти нас в горы к матушкиным родственникам.

Не подумайте, что мой батюшка был неосторожным человеком. Просто он не хотел упустить своей выгоды, рассчитывая продать крестоносцам муки или даже зерна, – его очень обрадовало известие о походных котлах. Именно по этой причине он и не предложил матушке распорядиться, чтобы служанки сняли с кустов выстиранные вещи, в том числе и нижнее белье. Развесьте на кустах женское белье, и это наверняка приведет солдат прямо к вашему порогу.

Теперь сия истина кажется сама собой разумеющейся, но я полагаю, что тогда батюшка единственный из нас действительно это понимал.

Мост, который горожане оставили открытым для прохода, находился рядом с бродом, вернее, немного выше по течению. Его построили римляне, а может быть, какое-то давно вымершее племя исполинов и чародеев, умевшее передвигать скалы. Если кто-то и мог владеть мостом, то, конечно же, эльфы. Мы, по сути дела, прав на него имели не больше, чем на брод, так что разрешение проходить по мосту отнюдь не являлось щедростью с нашей стороны. На всех реках существуют броды, и испокон веков благодаря им возникают города, а мосты для этого совершенно не обязательны. Именно так появился и наш городок Сен-Тибери, хотя, по правде говоря, его и городком-то не назовешь. Совсем другое дело – плотина. Она действительно принадлежала нам, ибо батюшка соорудил ее сам, укладывая на дно Эро большие камни. Никакой не чародей, но зато мало чем отличавшийся от великана, мой батюшка был мельником и построил плотину, чтобы река работала на него. Образовавшаяся в результате запруда вечно кишела голыми мальчишками, и возня этих орущих и барахтающихся маленьких наглецов помогала воде вращать колесо нашей мельницы с утра до поздней ночи. Матушке очень не нравилось, что мальчишки не только орут как оглашенные, но и скачут нагишом у всех на виду; я же (как, кстати, и служанки) ничего не имела против.

Наша мельница стояла не на самой реке, а на крошечной лужайке неподалеку от нее. Вода, льющаяся с мельничного лотка, вращала колесо мельницы. Батюшка говорил, что мальчишеская возня ему даже на руку: благодаря ей вода перехлестывает через край плотины, и ему не приходится таскать тяжелые заслонки, открывая (или закрывая) водослив.

Он собирался построить новую мельницу у дальнего конца запруды и соорудить колесо побольше, но матушка отказалась жить там среди комарья, угрей и лягушек.

Мой батюшка был самым состоятельным человеком в Сен-Тибери и, проживи он дольше, стал бы самым богатым во всей долине Эро. Мы помалкивали об этом, чтобы родственники матушки не лишили его прав на мельницу. «Никогда не хвастайся своими успехами, – говаривал батюшка, – из-за этого окружающие начинают задавать дурацкие вопросы. У кого-то есть замки, дружины, дорогие наряды, у меня – двенадцать мешочков с золотом, считай – почти тринадцать. Мы сами себе хозяева и не нуждаемся в чужих советах».

Матушка не поддерживала разговоров на эти низменные темы. В ее жилах текла настолько благородная кровь, что при встрече с ней и самые знатные в наших краях люди останавливали лошадей, даже если матушка была одета по-домашнему. Меня они обычно звали племянницей, крестницей или кузиной, а батюшку и вовсе не замечали, покуда тот не наливал им по паре кружек вина. «К чему твердить о своей крови, – любил повторять он, – если спать приходится с мельником».

Моя матушка была восьмым ребенком в семье и седьмой дочерью, – не выйди она замуж за батюшку, ее отправили бы в монастырь. Это вовсе не шутка – двух ее сестер заставили-таки постричься в монахини. Двум другим почти так же не повезло – они умерли от скуки и безделья.

Что касается остальных теток, то старая Алазаис чокнулась, и поэтому никто, включая Господа нашего, так и не захотел назвать ее своей невестой. Даже смотритель сумасшедшего дома, открытого графом Тулузским, отказался дать ей приют.

Мой дядюшка Крепен – брат моей матушки – тоже был изрядно не в себе. Он отправился на тот свет прямо за моим дедом через неделю после того, как унаследовал титул. Неожиданно получив состояние, дядюшка запил, – видимо, с горя, – и в итоге умер от укуса змеи. Люди не так уж часто умирают от змеиных укусов, если только действие яда не усугубится действием вина. Они просто гниют себе потихонечку, пока не выздоровеют, а дядюшка Крепен к тому, что нализался, еще и укушен-то был отнюдь не один раз. Этот недоумок, отправившись по нужде в огород, не придумал ничего лучшего, чем присесть над двумя спаривающимися змеями, – вот тут-то они ему и показали… Змей обнаружили под телом дядюшки, сплетенных в последнем объятии и намертво вцепившихся в его задницу.

Поместья деда, принадлежащие матушке по праву наследства, отошли к единственной из его дочерей, вышедшей замуж за благородного происхождения человека, и вернулись к семейству Транкавелей, то есть к тому роду, которому принадлежали изначально. «Земля идет за кровью, – ворчала матушка, – а кровь – туда, куда ей хочется». Батюшка был мало склонен обсуждать эту тему, поскольку матушкина родня, как я уже упоминала, пожаловала ему права на мельницу. «Простолюдин не может владеть землей, – бывало, говорил батюшка. – Дворянин же может взять ее либо мечом, либо своей хреновиной. Вне всякого сомнения, хреновиной, – как и в случае с моей невесткой Эсменгардой, – это сделать проще и гораздо приятнее, если только впоследствии не придется перепахивать ею поля». После этих слов он обычно начинал тискать матушку, чего она терпеть не могла. «Баб Господь не наделил ни тем, ни другим. Довелось мне слыхать лишь об одной-единственной: у нее и хреновина имелась, и на папском престоле она сидела»[2]. С этими словами он целиком и полностью прощал матушке несовершенство ее естества.

Тем утром батюшка не мог ее потискать – между ними стояла пахнущая летней свежестью лошадь. Я вернусь к этому чуть позже.

– Если уж говорить о мечах, – заметила матушка, – да и обо всем остальном (она была решительно против того, чтобы я выражалась как батюшка, а тем более – средь бела дня в июле месяце), ты бы лучше не забывал, что сюда идут крестоносцы. Так что схорони-ка наше золото понадежнее, а серебро закопай в том конце огорода, который не собираешься использовать под нужник.

Я понимала, что батюшка уже как следует припрятал свое золото, и вряд ли оно могло стать военным трофеем.

– Все армии одинаковы, – проронил он в ответ, – им нужны зерно и мука. Скорее всего, они захотят произвести на нас хорошее впечатление и показать, что у короля Парижского[3], пославшего их, добрые намерения, а посему наверняка будут за все платить. К сожалению, войско послано и папой Иннокентием, так что много они не заплатят.

Он походя потрепал матушку и водрузил меня на спину Нано, нашего мерина. Так и началось мое обучение дамской посадке, но Нано это совершенно не понравилось.

– Они умеют вести себя прилично, и нам тоже следует не ударить в грязь лицом. А ты, Перроннель, имей в виду, что это – северяне, и лучше держись от них подальше. Хорошими манерами, тем более если это манеры чужеземцев, лучше любоваться издалека.

Матушка всецело согласилась с ним. Единственное, чего она хотела, – это находиться как можно дальше. До полудня оставалось часа два, но день оказался слишком жарким для нее, несмотря на близость реки. Она строго-настрого приказала мне как следует зажать подол сорочки и нижние юбки между щиколотками, но я не носила таких длинных юбок – слишком уж много гусиного помета было вокруг. Матушка заставила меня усесться на мерина так, что мои ноги по-дурацки болтались с одной стороны. К этому времени мне довелось поскакать уже на полудюжине лошадей, не говоря о мулах и ослах, которых я загоняла до полусмерти, правда сидя на них исключительно по-мужски. Матушка заявила, что я уже слишком взрослая для того, чтобы ездить подобным образом. Она добавила, что дамам не пристало расставлять ноги, а тем более – верхом на лошади.

– Именно наша манера сидеть на лошади показывает миру, что мы – женщины. И к тому же – какие женщины, – добавила она. – Наши ноги – сомкнуты, подбородок – поднят, и мы не пялимся на чужие окна или других всадников. Запомни – правая нога прижата к левой, и никак иначе.

Мама была целиком и полностью не права. Попробуйте представить себе, как устроены мужчины, что я делала довольно часто, и станет ясно: если уж кому и ездить по-дамски, так это – им. Однако мне не довелось пока встретить хоть одного, который согласился бы на подобную глупость, о чем я и заявила без обиняков. Вот поэтому-то батюшка и находился сейчас с нами.

Вчера вечером матушка не отпустила его на городской сход, дабы он морально подготовился усаживать меня на лошадь. В этом батюшка проявил чудеса терпения. Вообще-то оно не входило в число его добродетелей, но вот с женщинами и лошадьми он был отменно терпелив. Нано очень не нравилось все происходящее, а обо мне уж и говорить нечего. Происходило же следующее: батюшка сажал меня на Нано, тот взбрыкивал, я падала на землю, после чего все начиналось сначала.

Наши упражнения привлекли внимание как маленьких мальчишек, купающихся в запруде, так и ребят постарше. Правда, у малышни и без того было о чем погалдеть, – о том, например, какого цвета пальцы у них на ногах, или о том, каких рыб они видят, – а вот старшие глаз с меня не сводили. И те и другие орали и улюлюкали, не затыкаясь ни на секунду. Это оказалось чересчур как для Нано, так и для меня. Батюшка пытался нас успокоить, а матушка разъярилась не на шутку и гневно кричала то на супруга, то на дочь. Дочь благородной дамы – то есть я – при любых обстоятельствах должна оставаться спокойной, как лужа на солнцепеке. Благородная же дама – то есть моя матушка – могла позволить себе орать как нечего делать. Мальчишки с восторгом присоединились к ней.

К непрекращающемуся гаму добавились новые звуки, которые еще больше смутили меня. Наши служанки очень хотели пойти на луг посмотреть, как я буду ездить в дамском седле. Матушка решительно отказала им, и бедняжкам не осталось ничего лучше, чем выглядывать из дверей и любоваться этим зрелищем на расстоянии. Я слышала, как язвит судомойка по прозвищу Колючка; как наша кухарка Мари-Биз обрывает ее, а сама не может удержаться от смеха; как пищит от восторга служанка Одноглазка. Кроме того, я услышала нечто такое, чего раньше никогда не слыхала: смешок матушкиной камеристки Констанс де Кулобр, у которой – из-за моей матушки, разумеется, – никогда не было ни времени, ни повода для подобных эмоций. Если уж Констанс де Кулобр, – пусть даже притаившись в уголке, – смеялась наравне со всеми, то, значит, я, валящаяся с лошади, представляла собой такое уморительное зрелище, что заставила ее забыть как о манерах, так и о разнице в положении. Господь наш Иисус в свое время обошелся осликом, да и мать его тоже, и я очень благодарна им за то, что по крайней мере хоть мужчины-то сейчас надо мной не смеялись. В нашем доме их просто не было. Батюшка говорил, что на мельнице и одному делать нечего, а что касается домашних забот, то хозяйке приличествует командовать женщинами. Служанок у матушки – раз-два и обчелся, но галдели они не хуже, чем монашки во время сбора винограда.

Шум продолжался довольно долго. Неожиданно он прекратился, и наступившая тишина показалась какой-то неестественной, тем более что Колючка и Одноглазка все еще продолжали хихикать в отдалении, но эта парочка безмозглых дур и понятия не имела о том, как нужно себя вести.

Сперва разом умолкли мальчишки постарше, а потом – один за другим – и младшие. Когда эти сорванцы купаются, разве что удар грома может заставить их вылезти из воды, – на этот раз все они выскочили почти одновременно, и причиной был стук лошадиных копыт. Пацаны, в чем мать родила, наперегонки бросились к мосту, откуда доносился сей угрожающий звук, младшие даже не захватили своей одежды. Грохот становился все сильнее и сильнее, земля дрожала, а Нано еще больше занервничал.

Матушку стук подков не заставил бы замолчать, но к тому времени она уже сказала почти все, что собиралась. Через мост скакали. Подковы дробно выстукивали по камням, напоминая топот пляшущей на ярмарке толпы. Основная масса воинов оставалась позади – мост миновали шестьдесят или семьдесят из них; у двоих на копьях были флажки, но копьями могли похвастать далеко не все. Один всадник держал знамя, которое не развевалось, а повисло на древке, не в силах противостоять изнуряющей жаре. Я встала на спину лошади, но ни с нее, ни тем более с луга так и не смогла разглядеть, во что одеты эти люди, – парапет закрывал их.

Гуси не гоготали и не шипели на проезжающих, хотя это – их любимое занятие. Они ушли, возможно предчувствуя надвигающуюся беду.

– Конь – не стол, – проворчала матушка. – Так что, пожалуйста, не стой на нем. Помни, что ты – дама и должна сидеть на лошади, как на стуле.

Она имела в виду не грубо сбитые лавки на козлах, а изящные стулья на ножках. Таких стульев у матушки было несколько – гораздо больше, чем у кого-либо другого.

А всадники все текли через мост, около двух тысяч уже переправились на наш берег. Мне никогда не доводилось видеть сразу столько людей – ни в Безье на празднике в честь матушкиных кузин, ни даже в Пезане в день Ля-Мадлен. Я, правда, не уверена, что цифра эта верная, потому что считать людей по головам гораздо труднее, чем овец. К сожалению, к нам они не свернули, так что батюшке не представилось возможности продать им муки для их собственного пропитания и овса для лошадей. Впрочем, он не особенно расстроился по этому поводу.

– Хлеб благородных – мясо, – заявил он. – Христианину в первую очередь приличествует есть мясо, а потом – рыбу. Я и сам так питаюсь и не могу сказать, что осуждаю их.

При слове «благородные» матушка презрительно фыркнула.

– Как бы не так, – заявила она. – Если даже среди этих и есть благородные, то совсем не много. Столько их и в ковчеге не уместилось бы.

Благородные или нет, они везли знамена, расшитые крестами так обильно, что те не висели, а торчали, как плащи, которые надевают поверх доспехов, или как шеи надменных дам.

Одна группа везла настоящие кресты, наспех сколоченные из толстых жердей и неструганых лесин. В небе ярко сияло солнце, но некоторые всадники держали шесты с болтающимися на них фонарями. Все это выглядело довольно странно, но самой яркой особенностью чужеземцев был цвет их лиц. Сливово-розоватые физиономии говорили о том, что их обладатели не привыкли к солнцу и здоровый загар им неведом. Некоторые всадники выглядели ужасно бледными, как будто их напудрили мукой или даже намазали известкой.

Странным казалось и их молчание. Посадите пару наших мужчин на лошадей, и они тотчас же примутся орать друг на друга, ругаться или по меньшей мере хохотать, то и дело гикая на своих скакунов. А здесь тысячи людей проехали мимо, не проронив ни слова, сопровождаемые лишь цоканьем копыт и шлепками конского навоза – единственными звуками, подтверждающими реальность происходящего.

Всадники направлялись к Безье, – к нам они явно не собирались, – и никто из них даже не поздоровался, так что нам оставалось лишь поскорее забыть о них. Кому-то, может, это и показалось бы странным, а мы, живя у моста, давно привыкли видеть самых разных людей. Батюшка частенько повторял: «Если не любишь людей, то лучше сменить местожительство». Кроме того, крестоносцы ехали не так уж близко – на расстоянии полета стрелы от нас, да и матушка приложила все усилия, чтобы не дать нам возможности обращать на них внимание.

Я не знаю, пытались ли подбежавшие мальчишки заговаривать с кем-нибудь из конных или пеших воинов, а если да, то были ли поддержаны их попытки.

Войско – чудо преходящее. Само оно может и задержаться, а очарование его быстротечно – к чудесам мы все привыкаем в мгновение ока. Вода же, напротив, всегда привлекает мальчишек, а особенно если течет из-под моста, где поток можно перегородить и устроить запруду. Их от воды и за уши не оттащишь, а когда попросишь этих сорванцов вымыть в ней руки или выбить о мокрый камень постельное белье, они умчатся далеко-далеко и не остановятся, пока не встретят другой водоем. Так вышло и на этот раз – вода одержала победу. Я не шлепнулась с Нано и десяти раз, а они уже вернулись обратно все как один и стали плескаться, словно никаких крестоносцев и не существовало. Один из мальчишек подошел к нам. Глядя на матушку, он смущенно переминался с ноги на ногу и накручивал на палец прядь волос, пока не привлек, наконец-то, внимание батюшки. Он был совершенно голым – как и все маленькие мальчики, – чего мама терпеть не могла.

– В воду свалилась гадюка, – выкрикнул он. – И ее едят форели.

Змеи и вправду ползают иногда по дну заводи, а форель готова сожрать что ни попадя, но о таком я сроду не слышала.

– Кому-то не повезет, – проворчал батюшка. Мельники помешаны на предзнаменованиях, а их семьи приучают себя не обращать на это внимания.

– Так, значит, змей едят? – Матушка повернулась к сорванцу. – Смотри, как бы они эту штучку твою не отъели.

Она не любила мужчин – ни больших, ни маленьких – и часто повторяла, что пройдет много лет, прежде чем девочка вырастет и превратится в женщину. Парни же взрослеют в мгновение ока, а еще меньше времени им требуется на то, чтобы уничтожить плоды трудов Господа нашего с помощью одной из тех штуковин – болтающихся спереди и изначально, по ее мнению, предназначенных для предсказания погоды, – которая есть у каждого из них. «Господу нашему всемогущему в этом отношении следовало бы положиться на пчел и водоросли, – говаривала она мне по вечерам. – Именно по ним большинство людей и предсказывает погоду. А он зачем-то изобрел эту дурацкую штуковину, которая и сама-то безмозглая, и хозяину своему не дает толком соображать. Женщины, к счастью, устроены по-другому, – обычно продолжала она. – Честь им за это и хвала, иначе мир никогда не нашел бы выхода из райских кущ – Змей пожрал бы нас всех до того, как кто-нибудь умудрился отыскать ключ».

Моя матушка так запугала мальчишку, что он прикрылся ладошкой, однако его штучка вовсе не хотела быть прикрытой, и тогда он спрятал в ладонях лицо. Спас сорванца громкий барабанный бой и стук посохов, доносившийся со стороны моста.

Мальчишки вновь сорвались с места и умчались. Через мост шло целое полчище пеших воинов. На наш взгляд, шествие это продолжалось несколько часов, – во всяком случае, оно успело опостылеть мальчишкам настолько, что они вернулись назад. В тот день по нашему мосту протопало такое количество людей, которое в другое время не прошло бы и за сотню лет. Мост наверняка рухнул бы под их тяжестью, если бы не был построен великанами и не поддерживался всеобщими молитвами и тем молоком, что мы оставляли эльфам.

– Если бы я получил по четверти грота[4] за каждую пару ног, прошедшую сегодня мимо нас, я смог бы откупить море у Господа Бога, – сказал батюшка.

– Море принадлежит дьяволу, – заметила матушка.

Это – та самая чушь, которую обычно изрекают ее родственнички и из-за которой, как сказал бы любой рифмоплет, они скоро попадут в беду.

– Я купил бы море у того, кто им владеет, – настаивал батюшка.

Мы оба мыслили трезво, предпочитая надежную реальность мыльным пузырям фантазий, а реальность как раз и грохотала по нашему мосту, грозя сдуть его ко всем чертям своими рожками, криками через сложенные рупором ладони и лишенными мелодичности трубами.

– Мне больше понравился первый отряд, – заявила матушка. – Эти воины вели себя тихо, как в церкви, что и подобает крестоносцам.

– Первый отряд просто-напросто трусил, – пояснил батюшка. – Сперва я думал, что северяне всегда такие, а теперь считаю, что они изрядно нервничали и держались неуверенно, боясь, как бы их отсюда не погнали. Воины второго отряда шагали посмелее, потому что, во-первых, считают себя великолепным войском – и я бы подтвердил это каждому, кто смыслит в подобных делах, – а во-вторых, как ни крути, перед ними – первый отряд, и это явно прибавило им уверенности.

Какое-то время ни один солдат не появлялся в поле зрения, лишь изредка нет-нет да покажется одинокий всадник. Через мост шли только пилигримы и «сорокадневники». Батюшка сказал, что они прибыли сюда вовсе не сражаться, а просто провести свои сорок дней вместе с крестоносцами, срезать пару кошельков, сломать несколько замков и таким образом получить папское благословение.

– Сброд какой, – презрительно заметила матушка.

– Да, я что-то не вижу у них котлов, – согласился батюшка, – и шатров тоже.

– Нет и никаких жеребцов в юбках, – вмешалась я, – не говоря уже о всадниках на дамских седлах.

Упоминание о котлах навело нас на мысль, что пора бы пойти поесть супа на кухне, – Нано уже давно отправился обедать, – но вся эта суматоха, на которую матушка запрещала смотреть, не давала нам уйти.

Мы, несомненно, оказались бы в безопасности, уехав на пару лет в горы – в замок матушкиных родственников. Там я, наверное, могла бы вырасти невинной и мягкосердечной и не прославиться впоследствии делами, которыми, несмотря на их необходимость, лучше было бы вообще не заниматься.