Разорение Лангедока

Тем утром каждое дело отнимало у нас гораздо больше времени, чем обычно. Несмотря на это, я хочу описать все как можно подробнее, ибо столь жуткие события происходят не часто. Я пытаюсь припомнить, беспокоило ли кого-нибудь из нас появление всех этих вооруженных белокожих чужестранцев, и не могу утверждать, что это было так. Странным казалось лишь то, что крестоносцы упорно отказывались здороваться со встречными. Они проезжали городок, и мы так и не дождались ни приветствий, ни криков, ни гиканья, и все это несмотря на непрекращающийся рев их труб. Ни один из пилигримов и паломников не благословил нас, и никто не выразил желания познакомиться с моим батюшкой, который прославился на всю округу не только как борец, но и как человек огромных размеров. Длина его ремня уж точно являлась одним из чудес света. Жители Безье ни о чем другом и говорить не могли, особенно когда приходило время менять старый ремень на новый, подлиннее. Они опасались, что вскорости любая коровья шкура будет слишком коротка для того, чтобы вырезать ему ремень. Мы не сомневались, что предводители любого отряда чужестранцев захотят познакомиться с таким замечательным человеком и увидеть все своими глазами, не говоря уже о том, чтобы послушать мою матушку, которая тоже являлась чудом в своем роде, по крайней мере для тех, кто надеялся, что она когда-нибудь замолчит.

– Ты уверен, что они здесь только затем, чтобы поразить нас своими манерами? – Матушка повернулась к батюшке. – А вдруг причина в чем-то ином, и ты можешь случайно задеть их по незнанию?

– Это крестовый поход, – вмешалась я. – Они прибыли, чтобы принести нам свет христианства.

– У нас его и так больше чем достаточно, – возразила матушка.

– Они шли сюда для того, чтобы король Парижский смог уладить ссору с графом Тулузским, – подсказал батюшка. – А папа таким образом расквитался бы за убийство своего легата. Но раз уж это крестовый поход, графу пришлось принимать в нем участие, так что теперь они намерены воевать с Транкавелями.

– Граф Тулузский не может воевать с нами, Транкавелями, он – наш родственник.

– Только лишь по браку. А ты вообще жена мельника и никому теперь не родня.

Иногда батюшка делал вид, что мы – семейка мучителей и палачей.

– И очень близкий родственник, – настаивала матушка.

– А может, они пришли, чтобы взять землю своими хреновинами? – Мое предположение обращалось к батюшке.

За сообразительность я получила такую затрещину, что последнее слово и с губ-то толком не сорвалось, а уже растаяло в воздухе. Память о затрещине я бережно храню и по сей день, она – последнее, что досталось мне от матушки.

Конные крестоносцы все еще скакали, а лучше сказать – грохотали через наш мост, весь он оказался заваленным кучами навоза, над которыми вился пар. Я видела, что навоз, как соус с тарелки, сползает с моста прямо в нашу реку. Слава богу, он не мог просочиться ниже брода, по крайней мере до той поры, пока не пройдут дожди. Мне было очень жаль тех, кто шел через мост пешком.

Совет, состоявшийся накануне вечером, принял весьма мудрое решение, в противном случае только очень храбрый человек отважился бы собирать с пилигримов и воинов по одному пенни с подковы, зная, что отплатить ему могут совсем другой монетой.

При виде текущего в реку навоза я почувствовала сухость в горле и неодолимое желание напиться впрок. Неудивительно – ведь после первой же грозы вся вода будет испорчена, и мне придется, по батюшкиному примеру, пить только вино. Я остановилась и набрала в ладони воды. Сладкая на вкус, она напоминала оливки.

– Не пей оттуда, – крикнула мне матушка, – мальчишки туда делают!

– И не они одни, – услышала я батюшку, – благодаря чему вращается колесо мельницы.

– Попей с камня, выше по течению.

– С него-то они как раз и безобразничают.

Мы совсем забыли про мальчишек. Минуту назад их видели здесь, а в следующую они исчезли – то ли умчались искать еду, то ли еще раз взглянуть на крестоносцев. Возможно, я просто фантазирую, но мне не хотелось думать ни об этом, ни о той чуши, которую несли сейчас мои родители, ведь наша заводь – такая чистая, а если уж ребятишки и наделают в нее, то это все равно не сравнить с тем, что Господь делает с небес в ветреный денечек, – так что я пила, наслаждаясь свежестью воды.

Я задержалась у заводи на несколько минут, присев и делая вид, что разглядываю рыб, а на самом деле любуясь отражением своего лица. Я зачерпывала его ладошкой, превращая в пузырьки и рябь, а потом наблюдала за тем, как оно появляется вновь. Я любила свое лицо и находила его красивым, возможно, потому, что рассмотреть его мне удавалось лишь в такие редкие моменты. Матушка считала, что молодым девушкам зеркала ни к чему. Она заявляла, что я могу заплетать волосы и на ощупь, а батюшке оно и вовсе без надобности, потому что его черная шевелюра сплошь вилась, если не считать лысину, появившуюся из-за того, что он бодался с быками на ярмарке. Так вот, я пила воду из речки и видела в нашей запруде белокурую девушку, через которую просвечивали камни, туда-сюда носились рыбки, и, должна сказать, вид ее заворожил меня. Я вглядывалась в свое отражение до тех пор, пока оно вдруг не исчезло. Вода потемнела, и сперва мне показалось, что просто солнце зашло за тучу.

Оглянувшись, я увидела за собой вооруженного всадника, который неслышно проехал по сочной траве заливного луга. За ним шагах в пятидесяти ехали на лошадях другие воины, – стук копыт заглушил звуки, доносившиеся со стороны моста.

На том берегу появились еще какие-то всадники, рыщущие вокруг городка и явно рассчитывающие поживиться чем-нибудь съестным или просто поразвлечься. Сначала они мельком увидели стайку голых сорванцов, потом заметили и нас. Они узрели дом и женское белье, развешанное вокруг, услышали вопли мальчишек, голоса которых были еще совсем девчачьими. Неудивительно, что мальчишки помчались прочь, а всадники рванулись вперед. Теперь они по воде, аки посуху, переходили Эро, осторожно ступая один за другим по батюшкиной плотине.

Я не успела броситься к матушке, – первый всадник спрыгнул с лошади, ухватил меня за руку и понес какую-то тарабарщину, которую я от страха и разобрать-то не могла. Мне показалось, что это их предводитель. Его голос я бы назвала французским, – это примерно то же самое, что и английский, а другими словами – голос чужеземца. Лицо его взмокло от пота. Я довольно быстро научилась распознавать происходящих от древних франков французов, их дружков-англичан и ирландцев нормандского происхождения (все они одним миром мазаны) по их потным красным рожам и тому, как паршиво они переносят солнце. Их отличительной чертой являлась также скорость, с которой они норовили запустить лапы под мою одежду. Я вызывала подобные желания у большинства мужчин, но они не пытались осуществить их до того, как выпьют по несколько кружек вина, а тем более в присутствии моих родителей.

– Ты – аппетитная молодая женщина, – часто говорила матушка, – и глупо забывать об этом. Если когда-нибудь мужчина схватит тебя так, как я и объяснять не хочу, тебе останется только одно – лягаться и кричать. Не вздумай пищать, визжать или голосить, не паникуй и не трепыхайся. Не забывай, чья ты дочь, – лягайся и кричи с достоинством.

Полагаю, что я кричала и, смею заявить, с достоинством, но он так крепко вцепился в меня, что с моих губ не слетело ни единого звука. Лягаться мне не пришлось – выскользнуть из его потных рук оказалось проще, и я побежала разыскивать матушку. Ее уже окружили мужчины и лошади, но матушка преисполнилась решимости избавиться от них, поскольку терпеть не могла скотину в любом обличье. Батюшку тоже окружили. Должна сказать, что я гордилась матушкой.

– Я – Мелизанда де Транкавель, – твердо сказала она. – Мелизанда из рода Транкавелей. Это – моя дочь. Это – мой муж.

Моя матушка приберегала свою фамилию именно для таких случаев, а оставила ее не то из-за упрямства, не то по настоянию деда, – мне это доподлинно неизвестно. Я тоже имела право выбора, но взять матушкину фамилию было бы нечестно по отношению к батюшке, а взять батюшкину – просто глупо. Как говорила матушка, «у торговцев и крестьян нет фамилий. Они заводят детей, и дети их – просто бесфамильные сорванцы». Таким образом, из уважения к батюшкиной мельнице я приняла фамилию Сен-Тибери, а полностью мое имя звучало так: Перроннель де Сен-Тибери. Дедушка пришел в восторг. Некоторые утверждали, что именно этот восторг свел его в могилу раньше времени и явился причиной того, что дядюшка Крепен уселся на змей. Правда, еще одна семья носила фамилию Сен-Тибери, но дедушка твердо заявил: «Если они против, то пусть разговаривают с Транкавелями». Семье этой так и не довелось выразить свое мнение по данному вопросу, поскольку прославилась я отнюдь не под своей фамилией и даже не под фамилий Транкавель.

Вопрос о том, действительно ли дедушку убил выбор имени, сделанный матушкой и мной, имеет чисто академический характер, – для нас он тоже оказался смертельным.

А сейчас матушка постепенно теряла терпение. Подходило время обеда, а таких людей, как крестоносцы, в дом не приглашают, из каких бы далей они ни прибыли. Она гордилась своим происхождением, и народ попроще даже на лужайку не пускала, – а чужестранцы вели себя как мальчишки в заводи, совершенно не сдерживаясь: сплошная толкотня, похотливые взгляды и хохот.

Матушке пришлось сделать еще одну попытку.

– Меня зовут Мелизанда Транкавель, – произнесла она. – Вы знаете о высоком происхождении моей семьи и знаете, какое положение я занимаю в обществе. Вот моя дочь Перроннель, а вот мой супруг.

Человек, так неприятно поразивший меня – явно предводитель отряда, но не из тех, кто лезет вперед, отстает напоказ или держится особняком, – не счел нужным представиться, что весьма задело матушку.

– Имущество Транкавелей конфискуется, – заявил он. – Это приказ, подтвержденный печатью короля Филиппа.

Матушка задохнулась от неожиданности, и прежде чем она пришла в себя, чужеземец продолжил:

– А что касается ваших причудливых имен, милые дамы, то могу вам сообщить, что у меня есть тетка по имени Мелизанда и сестра по имени Перроннель, и я наградил ребенком и ту и другую.

Его люди заржали и стали повторять его слова, как это делают все мужчины.

Батюшке удалось сдержаться, ведь перебранка не способствует ни покупке зерна, ни тем более продаже муки.

– Правами на мельницу я обязан графу Тулузскому, – объяснил он. – Пусть берега реки ему не принадлежат, зато вода – его собственность. Я вассал, и он, несомненно, будет рад объяснить это кому бы то ни было.

– Мы договорились с Тулузским, – не удосужившись даже прибавить титул, заявил этот мужлан, – и конфискуем ваше имущество. Кстати, и папа Иннокентий дал на это свое благословение.

Батюшка мой был известен как человек, который может раздавить руками человеческий череп, побороть медведя и укротить любую лошадь.

– Кроме того, – мягко произнес он, – меня зовут не Транкавель.

– И меня тоже, – добавила я.

– А, так ты сожительствуешь с чужой женой? Очень хорошо. А теперь, мой добрый мельник, отойди и оставь нас с женщинами наедине. Мы сделаем то, что положено.

– О чем это вы? – спросила я.

В наших краях женщины часто задают вопросы, пусть даже отвечают им не всегда.

– Я должен сжечь тебя на костре, – ответил он. – Место здесь сырое, а мне и в сухих-то местах жечь женщин не нравится. Они пахнут от этого далеко не так сладко, как живые.

Его соратники сочли эти слова еще одной великолепной шуткой. Взгляды, что они бросали на меня, напоминали те, которыми батюшка одаривал матушку в легком подпитии.

Их предводитель снова вцепился в меня, как будто он имел на это право и хотел воспользоваться им, а вовсе не для того, чтобы вывести батюшку из себя.

– Меня зовут де Монфор, – представился он мне, очаровательно улыбнувшись и обдав своим жарким дыханием.

Я заметила, что зубы у него прекрасные, за исключением некоторых, начинающих чернеть.

– Я – брат графа Симона и, если уж на то пошло, маленького Амори тоже, хотя я и не прикажу своему пажу показать вашей милости мой щит. Я рожден во грехе, как и большинство членов вашего семейства. При крещении я получил имя Мёд он, по названию усадьбы моей матери, но тем не менее люди не зовут меня ублюдком. Они знают меня как Мердена. Это – достойный титул.

Еще одна колкость в адрес матушки.

– В наших краях Мерден означает «дерьмовая харя».

Его руки шарили по моему телу, норовя залезть под юбки. Я сопротивлялась изо всех сил.

– Если я когда-нибудь сделаю не самую худшую мерзость из всех возможных, можете назвать меня святым, но пока мне неохота быть причисленным к их лику. Сколько бы свечей ни горело за меня на Небесах, я все их отдам за то, чтобы насадить на одно место хорошенькую женщину.

Насадить на это место меня оказалось не так-то просто: мы настолько тщательно укутываем некоторые части своего тела, что и луч солнца туда не пробьется, однако руки его опережали все остальное и вели себя все наглее и наглее.

«Если ты позволишь мужчине потрогать тебя под юбкой, – учила меня матушка, – то вскоре он начнет ковыряться в твоих мозгах и управлять твоими мыслями. Чтобы этого не произошло, нужно приказать ему не распускать руки».

Что я и сделала.

Мои протесты даже услышаны не были. Спутники Мердена так хохотали по поводу «ублюдка», «дерьмовой хари», а уж особенно Транкавелей, что весь этот шум и гвалт просто заглушил мои вопли.

Мой батюшка, как им не мешало бы знать, был не из тех людей, что могут бросить кого-нибудь в беде. Он расправил плечи и движением рук освободил себе место, где мог бы развернуться, и это рассердило матушку. Видя, что дочь ее не может освободиться, а муж вот-вот затеет драку и, следовательно, поведет себя вульгарно, она открыла рот и разразилась гневной тирадой. Как известно, гнев заразителен и быстро передается от одного человека к другому, но нас как громом поразило, когда один из воинов Мердена де Монфора вдруг выхватил меч и вонзил его в матушку с такой силой, что проткнул ее насквозь и чуть было не свалил с ног.

На секунду воцарилось молчание, во время которого Мерден пробормотал:

– Да, пожалуй, слишком уж быстро, даже для одного из моих людей. – Затем он громко добавил: – Не отказывайся от нее только потому, что ты ее проткнул. Используй, что осталось. – Он ободряюще сжал меня. – Никогда не отказывайся от того, что можно использовать.

И тут к батюшке наконец-то вернулся дар речи, – он завыл. Вой его был страшен и исполнен непомерного горя. Батюшка рванулся в толпу воинов – сколько же их там было: два десятка? полсотни? – и разбрасывал их до тех пор, пока не добрался до того идиота, который осмелился причинить матушке боль.

Это был тощий, с отвислым задом малый в камзоле, поверх которого он надел кольчугу ржаво-серого цвета, напоминающую цветом зимний наряд водяной крысы. Оскалившись на батюшку, он попытался проткнуть его тем же окровавленным коротким мечом, который выглядел жалкой пародией на оружие, – жалкой и жуткой, ибо на нем алела матушкина кровь. Меч был не длиннее руки рослого мужчины, весь в зазубринах и похож на то, чем живодеры режут волов на ярмарке. Малый махнул мечом перед лицом батюшки, делая вид, что собирается перерезать ему глотку. Этим он подписал себе смертный приговор. Батюшка отмахнулся от меча, схватил противника борцовским захватом и тряхнул так, что сломал ему позвоночник сразу в нескольких местах, от чего тот мгновенно испустил дух. Батюшка не дождался аплодисментов, – еще трое тут же бросились на него. К несчастью своему, они не знали, что имеют дело с чемпионом. Единственное, что я помню об этой троице, – это то, что их кольчуги были почище.

Батюшка выбил меч у ближайшего из воинов, перевернул его вниз головой, схватив за щиколотки, и колотил, как дубиной, по двум другим, пока не вышиб ему мозги, что заставило остальных людей Ублюдка помедлить по меньшей мере секунду-другую. Во время наступившего затишья я могла попытаться помочь бедной матушке, – внимание Мердена де Монфора было настолько поглощено происходящим, что он держал меня только за локоть и за волосы. Я отодвинулась как можно дальше и пнула его обутой в сабо ногой. Пиная кольчугу или железную кирасу – что в принципе одно и то же, – можно лишь сбить пальцы на ноге. Естественно, мои действия не возымели желаемого результата. Мерден перехватил повыше мои волосы и положил руку мне на затылок.

– Дитя мое… – обратился он ко мне.

Этот ублюдок задрал мою ногу вверх, чтобы поправить сабо, однако ему то ли не хватило рук, то ли они оказались коротковаты. Моя обнаженная ступня привлекла его внимание. Она привела выродка в такое возбуждение, что он прижал меня к себе и стал покусывать мои пальцы. Это показалось мне непристойной и гнусной выходкой, такой же извращенной, как те приемы, которыми пользуются спаривающиеся козы. Я решительно воспротивилась, затрепыхавшись так, что ему пришлось отпустить мою ногу и перенести внимание на мою грудь.

Я плевать хотела на его поцелуи и лапы, шарившие по моему телу, – мои мысли занимал батюшка. Супруг моей матушки действовал на нервы нашим гостям, и некоторые из них горели желанием наказать его за это.

К счастью, люди, обученные военному делу, как правило, не в состоянии запросто победить необученных. Будь батюшка армией, они могли бы вступить с ним в сражение и, возможно, одержали бы значительную победу в битве при Сен-Тибери, но он был гораздо более непредсказуем, чем армия, и не мог позволить себе неповоротливость и инерцию, что олицетворяет любую из них.

Солдат муштруют и учат вести согласованные действия. Они достигают успеха в координации своих передвижений, лишь упражняясь до упаду. Мысли же этих бедолаг были заняты совсем другими вещами, что я без труда поняла по непристойностям, которые они выкрикивали в мой адрес. Бедняги питали надежду привести себя в неистовство, но в то же время явно не верили, что у них достаточно умения и практического опыта для проведения столь сложного маневра. Они орали друг другу о необходимости разделиться для того, чтобы убить батюшку, но разделяться никто из них не хотел, а тем более – на несколько частей.

Отдай Мерден воинам приказ, он, возможно, упорядочил бы их действия, и им удалось бы прикончить батюшку. Но де Монфор был плохим командиром, по крайней мере пока я отчаянно трепыхалась у его бедра.

Батюшка часто говорил: «Если мужчина ставит женщину выше своей работы, он не добьется успеха ни в том, ни в другом». Гнусный негодяй де Монфор не являлся исключением из этого правила. Из-за него бандиты остались без командира, а батюшка – без единой раны, за исключением нескольких пустяковых царапин, кровоточащих у него на лбу и на животе.

Одному из бандитов наконец надоели все эти бессмысленные пререкания. Он вытащил огромный двуручный меч – чересчур длинный для того, чтобы носить его на поясе, – из ножен, болтающихся на крупе его лошади, и вздумал подсечь им батюшку под коленки, пока тот не смотрит в его сторону, но батюшка всегда был начеку. Он перепрыгнул через меч и так ударил своего противника макушкой в зубы, что тому и конец пришел, а уж зубам его – и подавно. Батюшка считал, что меч не нужен ему, хотя на мельнице было полно золота, которое стоило защищать. Мне приходилось видеть, как он отрывает пони от земли или несет ослика целый фарлонг[5], и многие разбойники, промышлявшие между Пезаной и Безье, также не раз становились тому свидетелями. Они утверждали, что батюшка может поднять пару волов, взвалить на шею ломовую лошадь, а молочного поросенка забросить на луну, но я не могу утверждать, что видела это своими глазами.

Если бы люди Мердена слышали эти истории, они не рискнули бы тронуть матушку, и батюшка, скорей всего, сохранил бы достаточно хладнокровия, чтобы уладить дело миром. Если бы только они ее не трогали…

Но крестоносцы не смогли или не захотели этого сделать. Их можно понять, – матушка представляла собой лакомый кусочек, особенно теперь, когда она лежала, раскинув ноги, и хранила молчание из-за того, что ее проткнули мечом.

То, что произошло с матушкой и могло вот-вот случиться со мной, заставило батюшку забыть об осторожности. Он взвыл и стал пробиваться к жене с такой яростью, что остановить его попытались сразу несколько воинов. Один из них теребил матушкину грудь знаменитым древним оружием пехоты – римскими шипами, возможно, для того, чтобы помочь ей восстановить дыхание. Он повернулся к батюшке и метнул свое оружие низом, чтобы шипы пропороли тому ноги, как две меч-рыбы пропарывают днище утлого челна. (Тем, кого никогда не навещали люди папы Иннокентия, – а иначе им уж точно посчастливилось бы лицезреть эти штуки, – я бы описала их как пару железных рукавиц на кожаной основе с девятидюймовым шипом на каждой. Они – излюбленное оружие крестоносцев, используемое как в бою, так и для вылавливания клецок из горячей похлебки.)

По словам матушки, батюшка хорошо соображал во всех делах, кроме постельных. Ввиду своего положения в обществе и репутации, он носил длинные одежды. Это значило, что ног его никто не видел, а батюшка, несмотря на свою силу, был человеком осторожным и предусмотрительным. Дома он мог ходить и в войлочных туфлях, а собираясь на улицу, надевал, как и все мы, высокие башмаки на деревянной подошве. Башмаки защищали ноги не хуже, чем череп – мозги. Батюшка оттолкнулся от земли в борцовском рывке – а может, это сделал не он, а пальцы его ног, – и с размаху так врезал бандиту под ложечку, что звук удара прогремел, как взрыв пивного бочонка. Изо рта у малого полезло что-то тошнотворное: не то его язык, не то кусок легкого, не то вчерашний завтрак, а то, что осталось от бедняги, просто осело бесформенной грудой. Его римские щипы упали на землю, и остальным пришлось смотреть под ноги, чтобы не наступить на них. Бог знает, кто будет чистить нашу лужайку. На солнце вся эта кровь завоняла хуже, чем гусиный помет после дождя. Этот запах не только довел Нано до исступления, но и заставил нервничать лошадей крестоносцев.

Неожиданно, безо всякого на то приказа, бандиты поволокли нас в дом. Отчасти это объяснялось присутствием в нем остальных женщин нашей семьи, а в основном тем, что именно туда устремился сам Мерден. Он зацапал меня для себя лично, а стыдливость вызвала в нем желание сотворить свое черное дело за закрытыми дверями или по крайней мере в четырех стенах. Из дома неслись вопли, мольбы, крики «нет!» (словно это хоть когда-нибудь останавливало насильников), и Мерден без труда убедил своих подонков следовать за ним. Я не имею в виду подонков, которые оказались в доме прежде него и извлекали из наших служанок звуки, настолько режущие слух, что в полуденное небо стали взвиваться куропатки, а гуси наконец-то проявили признаки беспокойства. Оценивая положение вещей беспристрастно, надо сказать, что матушки на всех явно не хватало, хотя ее и обнажили от щиколоток до талии; к тому же вид Мердена, запустившего лапы под мою одежду, где пальцы его прыгали по мне, как пауки по горячему очагу, возбуждал их похоть, но тогда я не могла принять этого во внимание.

Если когда-нибудь чья-то семья и заслуживала наказания за безалаберное отношение к воде, то это именно наша. Батюшка всегда говорил, что вода должна лишь вращать жернова и не более того, а что с ней делали мы? Мы позволяли голым сорванцам плавать в ней, и их восторженные вопли привели зло к порогу нашего дома. Хуже того, мы бездумно тратили ее, ублажая Господа и себя. Покажите бандиту сад, в котором развешаны нижнее белье, одежда и прочие тряпки, и он тут же сообразит, что в саду стоит дом, полный женщин. Покажите ему дом, полный женщин, и он попытается устроить в нем бордель и кровавую бойню.

Рядом с домом росли кусты, вполне годные для того, чтобы сушить на них тряпки, – ведь кусты, не в пример камням, продуваются ветерком. В то утро, по наитию батюшки, они были увешаны бельем, причем не только матушкиными роскошными юбками, сорочками и домашними платьями, но и целой кучей моей одежды. Кроме того, как я уже говорила, там сушилось белье нашей кухарки Мари-Биз, судомойки Колючки, молоденькой служанки Одноглазки, а также делано скромные вещи Констанс де Кулобр, матушкиной камеристки и, по ее собственному мнению, дамы весьма утонченной. Между домом и кустами черной смородины (ягоды на которых должны были созреть только через шесть недель) мы устроили в тот день такую выставку женской одежды, что глаза дня затуманились, а солнце зарделось от смущения. Каким же зрелищем это стало для Христова воинства!

Христианами они, несомненно, являлись, и батюшку не следовало упрекать за то, что он думал именно так. Его ошибка заключалась в предположении, что они собираются обращаться с нами как с христианами.

Они же обращались с нами как христиане. Этому философскому различию меня вскорости должны были научить губы Мердена. Пока мы, спотыкаясь, продирались через кусты в ритме, среднем между маршем и танцем с хлопками, Дерьмовая Харя жевал мое ухо (в какой-то момент я даже испугалась, что он отгрызет мне мочку) и называл сладкой маленькой еретичкой. Пока этот ублюдок со зловонным дыханием кусал меня, я осознала глубину батюшкиного заблуждения. Эти крестоносцы – поверьте, я видела, как некоторые из них осеняют себя крестным знамением, будучи обнаженными не только до пояса, но и ниже (а это – мерзопакостное зрелище), – устроили поход вовсе не для того, чтобы подвергнуть насилию всех и каждого. Нет, они пришли, чтобы наказать Транкавелей – другими словами, матушку и меня – и искоренить еретиков – в данном случае меня и матушку.