Разорение Лангедока

Мы и наши служанки оказались перед лицом смерти не потому, что мы – женщины, будь дело в этом, нас бы просто-напросто изнасиловали, – а потому, что так решил папа Иннокентий.

Исходная истина проста: вряд ли кто обратил бы внимание на дом, а уж тем более стал выяснять, не женщины ли мы из рода Транкавелей, не полощись наши вещички на черносмородиновых кустах.

Подонки из отряда де Мердена уже наложили лапы на некоторые из наших носильных вещей, напялили их на себя и горланили, – я имею в виду негодяев, которые не наслаждались в это самое время телами тех, кому вещи в действительности принадлежали. Мужчины, одетые в нижние юбки, тем более в такую рань, – зрелище гнусное, но мужчины, раздевающиеся донага, чтобы в эти юбки втиснуться, выглядят еще тошнотворнее. Они играли в странные игры – эти чужеземцы – и вытирали нашим нижним бельем не только мечи.

Из дома неслись пронзительные вопли – совсем как из курятника, когда в него забирается лиса. Матушка открыла мне глаза на некоторые вещи, но она явно не обсуждала их ни с Мари-Биз, ни с Колючкой, ни с Одноглазкой, – их звенящие от боли крики наполняли мукой мое сердце. Я была еще больше потрясена, когда со мной стал заигрывать какой-то рыжий недоносок, с громким гоготом вылетевший из дома и одетый в платье и длинную накидку Констанс де Кулобр, в которых я мельком видела ее не больше часа назад. Кроме платья и накидки, на нем ничего не было, и немудрено – на кольчугу не налезла бы ни одна из вещей Констанс. Госпожа де Кулобр была абсолютно плоской выше талии, и поэтому даже шерсть на груди негодяя не влезла бы в ее вещи; низ платья, хоть и расклешенный по тогдашней моде, все равно оказался недостаточно широк, – кокетливо задрав юбки при виде меня, этот сукин сын не смог их опустить. Защитника моего это зрелище оскорбило в лучших чувствах, и он крепко прижал меня к груди.

Желание выродка побыстрее приволочь меня к дому объяснялось вполне практическими соображениями. Нечего и говорить, что, даже сопротивляясь изо всех сил, я не могла избежать участи, уготованной мне Мерденом. Кричать, пусть даже с достоинством, мне бы тоже не удалось, потому что я задыхалась от поцелуев этого негодяя. Единственное, что спасало меня, – это кольчуга, висевшая на нем по самые колени, и железные кольца, прикрывавшие его ноги от щиколоток до, осмелюсь сказать, самого паха. Как известно, мужчину хлебом не корми, дай только изнасиловать кого-нибудь, но это, скорее, верно для мирной обстановки и летней одежды. Во время же крестового похода или подобных ему событий мысль снять доспехи в чистом поле придет в голову разве что полному идиоту. У воинов рангом пониже и кольчуги поплоше, как довелось узнать матушке на своем горьком опыте. Рубахи у них тоже покороче, а из прочей одежонки почти ничего нет. Некоторые из этих людей в таких коротких кольчугах, что кажется, будто кроме камзолов, из-под которых торчат ноги, обмотанные полосками кожи, на них и нет ничего. А мужчина, каковы бы ни были его цели, между тряпьем, что надето сверху, и поношенными кожаными полосками, что вымотаны снизу, может обнажить достаточный участок своего тела, в особенности если припекает солнце, а кругом полно овец, которые отвлекают ворон на себя.

Экипировка Мердена де Монфора разительно отличалась от вышеописанной. Ублюдка защищала добротная длинная кольчуга, и он прекрасно понимал, что снимать ее нужно без суеты в подходящем для этого месте. Мерден дал сигнал – то есть сильно дернул меня за волосы, – и эти мерзавцы внесли меня, втащили матушку и втолкнули батюшку в наш собственный дом. Мы с батюшкой остались относительно невредимыми, но я не думаю, что в тот момент матушку можно было считать живой. Я не пишу историю крестового похода – я просто излагаю факты.

Наш дом состоял из четырех больших помещений и множества разных укромных мест и закутков. Одно из больших помещений занимала мукомольня, занятая жерновами, дубовыми бревнами – «осевыми деревьями», как называл их батюшка, и хитросплетением деревянных зубчатых колес. Батюшка считал это все своими владениями и не позволял матушке трогать ни колеса, ни какие-либо другие вещи, находящиеся в комнате.

Она довольствовалась тем, что привела в порядок остальную часть дома. Раньше в одной из комнат хранилось зерно, в другой – мука, а в третьей держали коров, коз и гусей. Матушка заявила свои права на все эти помещения; их скребли и вылизывали до тех пор, пока они не начали походить на комнаты замка, хозяйкой которого матушка собиралась стать вновь в один прекрасный день. «Скотина должна жить во дворе, – сказала она супругу. – А зерно хранить можно и в сарае». Коров и коз, во-первых, было ужасно жалко, а во-вторых, зимой нам очень не хватало их тепла. Куры же, оставшись одни в таком огромном помещении, совсем одурели, – ведь их не удержишь на месте, если вокруг столько дыр и стропил, а взлетая то и дело, куры тощают и, кроме того, откладывают яйца в самых неожиданных местах.

Нас проволокли по дому и втащили в самую большую из упомянутых мною комнат – бывший приют для скота с разбитой дверью и очагом внутри. Матушка называла ее своими верхними покоями, так как потолком здесь служила крыша и солнечные лучи пробивались через прорехи на стыке балок и между черепиц. Наши куры обожали тут спать. У стены был очаг, огонь в нем пылал и зимой и летом; там же стоял чугунный котел с похлебкой, которую батюшка ел на завтрак или когда ему заблагорассудится. Сегодня здесь стоял еще и глиняный горшок с запеканкой из картофеля с овощами, источавший изысканные запахи тех трав, которые выращивала матушка. Она сама приготовила для нас эту запеканку, а помогали ей лишь Мари-Биз и Колючка. Пытаясь воскресить в памяти то, что происходило, я в первую очередь вспоминаю кудахтанье кур и запах матушкиной запеканки. Именно в этой, такой мирной и уютной домашней обстановке безжалостные подонки собирались устроить свой кровавый пир. По законам военного времени с членами благородных семейств, и даже с их служанками, никто подобным образом не обходится, ведь они представляют собой гораздо большую ценность в том случае, если им не раздвигают ноги и не режут глотки. К сожалению, мы не знали, батюшка точно уж не знал, что крестовый поход – это не война, и, следовательно, для него закон не писан. И вот мою бедную матушку проткнули мечом – она не успела даже отказаться покормить похлебкой наших визитеров, а с наших служанок содрали одежды, и самые нежные части их тел теперь чувствуют себя как курица, которую готовят на вертеле.

Когда мы оказались внутри, де Монфор разжал пальцы и потряс рукой, – он так вцепился в мои волосы, что кисть занемела. Через дверь я удрать не могла, – между мной и выходом находилось слишком много воинов, как пеших, так и конных. Кроме того, сбежать и оставить здесь бедную матушку и батюшку шансов у меня было не больше, чем взлететь и усесться на балке вместе с курами. Определенную ответственность я несла и за наших служанок. Одна из них, скорее всего Колючка, умоляла и рыдала в мукомольне, куда ее загнали или затащили негодяи Ублюдка.

Стоило Мердену отпустить мои волосы, ко мне тут же вернулся слух. Я услышала звук разбиваемых полок или глиняных горшков, затем – бульканье, словно кто-то пробил флягу с водкой или бочонок с уксусом. Какой-то умник попал не то головой в зубчатую передачу, не то ногой под вращающийся жернов, – батюшкин механизм был очень коварен, особенно в том его месте, где вертикальное вращение лопаток колеса преобразовывалось в горизонтальное движение жернова. Из-за этого то и дело гибли куры и крысы, а иногда даже кошки. Никто, в том числе и мой батюшка, не мог остановить механизм или спасти его жертвы, поскольку никому не дано повернуть воды вспять. Самому Господу Богу это удалось лишь один раз, да и то ради Моисея, который, как известно, умел настоять на своем.

Громкий треск ломающихся костей слышался еще некоторое время, – под ведущее зубчатое колесо постепенно втягивалась голова, шея, кольчуга… Один Бог знает, во что это обошлось зубьям колес, – батюшка сам вырезал их из сердцевины дубового ствола и шлифовал вручную. Попав же между жерновами, вы исчезли бы мгновенно, и если не целиком, то уж по крайней мере – частично.

Из-под двери мукомольни потекла вонючая жижа, пачкая матушкины камышовые циновки, которые и без того уже загадили лошади. Эти циновки мы не купили и не выменяли на муку. Просто однажды мама и Констанс де Кулобр, гуляя вдоль реки, нарезали камыша, и Констанс сплела их собственными руками, разумеется, под руководством матушки. Теперь они были вымазаны кровью и содержимым чьего-то желудка.

К своему облегчению, я услышала, что бедная Колючка продолжает плакать и стонать от боли, – определенно, жижа получилась не из нее, хотя и не стала от этого менее отвратительной.

Наш разум вообще не способен с ходу смириться с ужасом происходящего и сперва откликается лишь на нарушение привычного порядка. Вот и меня больше всего потрясло, что эти мужланы заводили лошадей в дом, вместо того чтобы привязать их снаружи. Я уже говорила о матушкиных циновках. Невозможно было и подумать о том, чтобы привести в ее комнату лошадь или хотя бы пони. Однако люди Мердена сделали именно это, причем некоторые не потрудились даже спешиться. Я упоминала, что лошадей раньше держали в одной из комнат, но только до матушкиного появления, до того, как она превратила этот хлев в чистый и уютный дом. Изначально комната и строилась как конюшня, а поэтому лошадям вполне хватало места, а дверь была такой, что они свободно проходили в нее. Зимой дом казался теплее от конского навоза, а воздух был напоен их дыханием, но и тогда навоз падал на папоротник, на сухую крапиву и солому, а не на матушкины циновки.

Если твоя голова попала в мельничный механизм, ты поневоле отвлечешь внимание остальных, пусть даже в доме есть дамы, которых можно полапать, и девушки, которых можно раздеть и изнасиловать, блюя вином на их волосы. Батюшка улучил момент и рванулся к мукомольне. Ни секунды не сомневаюсь, что, попав туда, он сумел бы спасти меня, ибо батюшка прекрасно знал, какие страшные силы он может разбудить, добравшись до нее.

Путь ему преграждали кони. Не могу утверждать, что на них были всадники, – мне мешали клубы мучной пыли, вздымающиеся к потолку, мутные столбы солнечного света, гвалт и хлопанье дверьми. Батюшка взревел как бык и стал бодать головой стремена, всаживая их под ребра жеребцам, и долбить так по бабкам, но все равно не мог добраться до двери (проползти под лошадью неимоверная толщина не позволяла ему уже с десяти лет). Одного из всадников он швырнул к курам на крышу, а его коня – к стене за очагом (если же на лошадях не было всадников, значит, он швырнул двух лошадей). В результате обе сломали шеи, а у лошади, отброшенной к очагу, загорелись копыта. Батюшка раскидывал жеребцов направо и налево, но все без толку – дверь оставалась вне пределов досягаемости. Добраться до нее мешали не только встающие на дыбы кони и всадники, но и пешие воины, лупившие его мечами по голове. Мне кажется, что батюшка получил пару ударов копытом, – жеребцы выходят из себя, если долбить их по ногам. На полу смешались кровь и грязь, что еще больше ухудшило дело, – ведь поскользнуться стало проще простого, особенно если ты в уличной обуви.

Наконец чужеземцы загнали батюшку в угол. По всему дому раздавались вопли и стоны женщин, звуча музыкой в их ушах и заставляя терять терпение. Для таких людей крик молодой женщины – все равно что барабан для малыша: при первых же звуках возникает неодолимое желание завладеть новой игрушкой.

Однако приходилось считаться с владельцем барабана. Приведи эти люди лучников или итальянских пехотинцев, вооруженных арбалетами, они покончили бы с батюшкой в мгновение ока, тем самым разрешив все проблемы, – ведь из-за него не все они могли принять участие в насилии. По эффективности после стрелы идет копье или алебарда. Когда один из всадников уже изготовился для удара, спешившийся конюх, босоногий и изрядно раздраженный тем, что ему приходится следить за лошадьми воинов, развлекающихся по очереди с нашими служанками, отпустил поводья, которые держал в руке, и двинул батюшку по макушке алебардой.

Тот пошатнулся, но устоял. Лезвие топора почти не задело голову, срезав лишь лоскут кожи на черепе, но рукоятка нанесла ему мощный удар, усиленный весом оружия. А тем временем один из этих вислозадых мерзавцев всадил меч батюшке между ног – явный живодер, хоть я и не видела его раньше, – и кровь веером брызнула во все стороны. Я не знаю, сколько в мужчине крови, – говорят, это зависит от того, сколько вина в него влезает, но вся кровь свиньи умещается в бадье, а батюшка потерял ее гораздо больше. А потом подоспело и копье, брошенное со вставшей на дыбы лошади.

Острие вошло в батюшку, когда он уже стоял на живодере и держал за горло конюха, ударившего его алебардой, сдирая с того кольчугу, как панцирь с рака. Страшное оружие пронзило его насквозь, пригвоздив локоть к ребрам и заставив все тело биться в жутких конвульсиях, на которые невозможно было смотреть без содрогания. Несмотря на все это, мне кажется, что батюшка и не думал сдаваться, если бы не матушкина стряпня. Он все еще держался на ногах, рыча от боли и решимости выстоять, беспрерывно корчась и поворачиваясь вокруг своей оси, как один из его собственных жерновов, и тем не менее ухитряясь сбивать с ног своих противников и выбивать им зубы древком копья, пронзившего ему локоть и ребра, когда один из этих негодяев подбежал к нему с ковшом, наполненным кипящей похлебкой, а второй – с целым котлом.

– Не тратьте зря похлебку! – воскликнул Мерден.

К этому моменту батюшка уже насквозь пропитался обжигающей жижей – от макушки до пряжки на поясе – и в шоке медленно оседал на землю. Он и упасть-то толком не мог, подпираемый пронзившим его копьем. Через одну-две секунды под тяжестью тела копье почти целиком вышло с другой стороны, а затем сломалось.

– Не пытайтесь добить быка, пока он еще на ногах, – наставительно заметил Мерден. – Если вы ударили его как следует, то он грохнется и подохнет без вашей помощи.

После того как копье сломалось, вид батюшки ему разонравился, и он жестом приказал двоим из своих людей перерезать ему глотку, чтобы тот не вздумал встать и опять прикончить кого-нибудь.

– Не режьте ему глотку – его кровь наведет порчу на женщин! – закричал кто-то, словно этих негодяев волновала какая-то там порча.

Этот малый подбежал к батюшке и стал бить его по голове. Так убивают ягнят и свиней, когда подручный мясника слишком пьян, чтобы найти артерию, и меня всегда воротило от подобных зрелищ, но, глядя на то, как они добивают батюшку, я была совершенно бесстрастна, да и до слез ли, если ты – на очереди.

Батюшка рычал, ругался и пытался встать, находясь практически при смерти, – и они перерезали ему горло, как приказал Мерден. Но кровь не полилась. Они резанули где надо, но крови не дождались, – вся она вытекла из первой раны. С тех пор я не раз видела, как умирают мужчины. Ни один из них не сделал этого лучше, чем батюшка, хотя осмелюсь сказать, он разочаровал матушку, присоединившись к ней подобным образом: без молитвы, рыча и, наверное, ругаясь.

Покончив с ним, люди Мердена покончили и с жалким подобием порядка. Я никак не могла поверить, что батюшки больше нет, хотя собственными глазами видела, как его убили. Если бы нас оставили одних, мне, может, удалось бы оживить матушку глотком воды, а она бы вернула к жизни батюшку, дав ему винца… Нас всех посещают эти глупые мысли, а особенно если мы лишены возможности прижать любимых к груди и убедиться, что жизнь покинула их. Кроме того, даже мужчины умирают не так всецело, как животные, у которых нет души, а уж женщины тем более, по крайней мере моя матушка – наверняка.

До сих пор мы были поглощены убийством, а это дело грязное; теперь же часок-другой можно отвести насилию. Женщинам приходится умирать, более того, они умирают постоянно и значительно чаще, чем мужчины, как изначально и задумал Создатель. Войны изобрели именно для восстановления баланса, но женщин убивают и на войне.

Не знаю, какую порчу могла бы навести на нас батюшкина кровь, но всем остальным она явно пошла на пользу. Как известно, при виде крови мужчины звереют. О мясниках идет дурная слава, особенно среди молоденьких девиц, если только те не выходят за них замуж; и вид у мясников всегда чересчур самоуверенный. Так же выглядел и этот головорез де Монфор, место которого было на бойне, если я правильно представляю себе тех, кто для нее подходит.

Он посмотрел на матушку, потом – на меня, прислушиваясь в то же время к крикам и стонам Колючки и Одноглазки, а также к тишине, вернее, к глухим звукам, которые накладывались на тишину, указывая местонахождение Констанс де Кулобр и Мари-Биз. Затем, чтобы привлечь всеобщее внимание, он отвесил мне звонкую оплеуху.

– А теперь, храбрецы мои, благородная дама, или что там от нее осталось, а также и дамы этой дамы – в вашем распоряжении. Пусть только кто-нибудь попробует сказать, что я несправедлив в этих делах.

Бандиты радостно загалдели; но наша комната была единственной, где эти мерзавцы еще ждали каких-то там разрешений. С полдюжины негодяев стали растягивать находившуюся без сознания матушку за конечности, в основном за ноги, а остальные прислушивались к тому, что происходит в соседних комнатах. Все это произошло не раньше, чем раздался голос Мердена:

– Я первым возьму эту маленькую девственницу за всех вас. Потеть над ней, лишая ее невинности, – дело неблагодарное, особенно когда солнце еще высоко, и мне не хочется, чтобы хоть кто-нибудь мог сказать, что я не в состоянии проложить этот путь. Твоя девственность – это драгоценный ларец, – прошептал он мне на ухо. – Открывать его будет так же приятно, как выкапывать трюфели, если только нам удастся уединиться где-нибудь.

Ни один мужчина еще не говорил со мной подобным образом, – думаю, это называется любовной болтовней, и при других обстоятельствах я могла бы отнестись к ней иначе.

Его люди, по крайней мере некоторые из них, надеялись поглазеть на это зрелище, как глазеют на карликов и шутов во время праздничного застолья.

– Уж я-то задам малышке жару, – пообещал Мерден.

Он шарил по мне с таким усердием, что стянул мои нижние сорочки, или одну из них, с плеч до самой талии. При этом верхняя одежда осталась где была, и под нею болтались некоторые части моего тела, – я имею в виду те, которых у маленьких девочек нет, а когда они появляются, их следует прятать от посторонних глаз.

– Уи[6], – закричал кто-то из людей Мердена. – Насаживай ее на вертел медленно и осторожно.

– На вертел милорда де Монфора, если я что-нибудь понимаю в стряпне.

Очередное упоминание о костре понравилось мне еще меньше, чем остальные предложения Ублюдка, хотя выражение «задам ей жару» употреблялось у нас сплошь и рядом, стоило только мужчинам расслабиться за кружкой вина подальше от женских ушей.

Тем временем люди Мердена воплями выражали свое одобрение и продолжали его подначивать.

– Уи, – орали они, как будто это слово выражало высшую мудрость.

Странное словечко это «уи». Я знаю его, но не люблю. Они произносят его как «ойль» или «ой», вместо того чтобы сказать «ок»[7], как это делаем мы, и когда слушаешь их болтовню, то создается впечатление, что они плюются оливковыми косточками. Однако я все-таки описываю крестовый поход, а не вавилонское столпотворение. Что бы ни входило в планы Мердена – изнасиловать ли меня, зажарить ли, – в первую очередь он явно хотел раздеть меня донага. Слава богу, матушка позаботилась о том, чтобы моя одежда была сшита тщательнейшим образом из крепкой ткани.

Когда Констанс де Кулобр бралась за шитье, стежки получались такие, что меньше и не бывает.

Я бы описала себя в тот момент как молоденькую девушку, которая все видела, но ничего не понимала. Частично это можно объяснить тем, что при мне еще никто и никогда не вел себя подобным образом. Это был мой первый и, надеюсь, последний крестовый поход, а его участники вели себя как самые настоящие язычники, – другими словами, они обращались с нами, христианами, так варварски, как христиане должны обращаться лишь с язычниками, которые на лучшее и не надеются. Эти мужчины забавлялись, как малолетние сорванцы, сдирая с себя одежду и собираясь доедать остатки матушкиной запеканки полуголыми и допивать батюшкину похлебку, бесстыдно распахнувшись. По крайней мере, я полагала, что именно это и занимало их, поскольку они беспрерывно сновали туда и сюда, периодически останавливаясь, чтобы проделать какие-то манипуляции с матушкой или полюбоваться, как лапает меня этот выродок Мерден, а затем мчались либо в ту комнату, где кричали наши судомойка и служанка, либо в ту, где не издавали ни звука наша неразговорчивая кухарка и благородная Констанс де Кулобр. Бедная Колючка вопила так, что кровь стыла в жилах; если ей всего-навсего перерезали горло, то совершенно ясно, что кто-то не смог определить, где ее шея. Что бы со мной ни случилось, я решила вести себя так же стоически, как моя матушка или ее камеристка из Кулобра.

Я мало что знала о мужчинах и их поведении. Батюшка, конечно, не в счет, но он представлял собою чудо, сотворенное и взращенное матушкой. А что касается остальных мужчин, то они всегда казались мне мальчишками, которых просто научили ходить одетыми. Матушка говорила, что это так и есть. Женщины же вообще никогда не раздеваются на людях, а выродок из Монфора пытался содрать с меня одежду в комнате, полной хихикающих голых мужиков.

Как я уже, кажется, упоминала, та лошадь, которую батюшка швырнул об стену за очагом, сломала себе хребет. Она так и лежала в огне, и копыта ее все горели и горели. Если можно вообразить себе что-нибудь более тошнотворное, чем запах паленых копыт, отравляющих воздух в жаркий денек, то это только вонь, идущая от крестоносца в кольчуге. В наших краях мужчины прекрасно знают, что получается, когда лопается чеснок на солнцепеке, а если вдруг забудут, то жены не преминут напомнить им об этом. К сожалению, люди из Парижа и других чужеземных стран понятия не имеют о таких мелочах. Осмелюсь сказать, что Мерден был почище, чем другие, – сильные мира сего омывают водой свои тела если не раз в четыре месяца, то точно каждый год по окончании зимы. Однако сейчас от него, как и от остальных его людей, исходил запах другого рода. Мужчины, в отличие от большинства женщин, его не чувствуют, потому что это – не что иное, как запах похоти и вожделения, и он гораздо омерзительнее, чем вонь от козлов «в охоте». В нашей большой комнате пахло уже так сильно, что у меня закружилась голова, и я, несмотря на опасность, которая мне угрожала, чуть не упала в обморок, хотя и прилагала все усилия к тому, чтобы остаться в сознании и продолжать сопротивляться. Давая мне уроки вышивания, Констанс де Кулобр любила повторять: «Если женщина хочет продеть нитку в иголку, то следует держать иголку неподвижно. Если же мужчина пытается проделать это с женщиной, то нужно вертеться и отбиваться изо всех сил». Я уже схлопотала оплеуху, – Констанс и не заикалась о том, что мужчина для воодушевления может вышибить тебе зубы, и осмелюсь сказать, что ей досталось гораздо сильнее, по крайней мере, достаточно для того, чтобы она не отбивалась и не вертелась.

Если не считать матушку, которая к тому времени уже умерла, и меня, не доставшуюся покуда никому, женщин во власти этих скотов оказалось не меньше, чем жен у испанского мавра. То, что мы все находились в разных комнатах, заставляло их нервничать. Им стало казаться, что математика – наука скользкая и не дает возможности поделить нас поровну на всех. Принять во внимание следовало не только арифметику: дюжина мужчин – на Мари-Биз, десяток-другой – на маленькую Одноглазку, но и геометрию, что было неизмеримо сложнее. Даже мавру, который никак уж не христианин, эта задача оказалась бы не по силам: одна женщина – на кровати, вторая – на подушках, третья – на ящике с попонами или на шерстяной подстилке, четвертая – на жернове, пятая – на козлах… Для подобного разнообразия женщин требовалось гораздо больше, но эти недоумки так усердно хлестали батюшкино вино, что уже и по пальцам не могли нас пересчитать. Кроме всего прочего, они привыкли считать своих жертв в замках и крестьянских хижинах, а вовсе не на мельнице, что тоже сбивало их с толку. Пришлось довольствоваться малым: женщина – сбоку, женщина – снизу, женщина – сверху, а в самом начале одна лежала, привязанная к колесному валу, пока тот, кто развлекался с нею, не лишился головы столь ужасным образом. Женщина была совершенно неподвижна, как звезда на небосклоне, а он поднимался над нею медленно, как луна, а потом мозги его потекли ей на волосы. После этого происшествия многие задались вопросом: следует ли считать одним из участников того, от чьей головы осталась лишь лужа на полу, и как быть дальше: прислать еще одного для ровного счета, или пусть бедная Колючка довольствуется теми, что у нее уже есть?

Все это вело к спорам, а споры – раздорам и беготне из комнаты в комнату; устав от одной очереди, эти идиоты мчались в другую, так же как те дурни, что по скудоумию своему пытаются купить вина на ярмарке. В отличие от последних, у которых в итоге глаза лезут из орбит, а языки свисают от усталости, у этих к тому же из-под кольчуг свисало то, что защищает тело воина от тяжелых доспехов: у кого-то это были сорочки, а у большинства – лишь мерзкий запах пота.