– Нет, нету…
– Лучше открой заслонку, ему воздуха не хватает…
Если бы дело не происходило в пыльном проулке глухого кооператива, можно было подумать, что диалог происходит в операционной. Саня то и дело подшаманивал зажигание, и минут через сорок это все-таки дало результат: мотоцикл несколько раз чихнул, раздалось обнадеживающее «тух-тух», и он тут же заглох. Мужиков это словно разбудило, они затопали вокруг мотоцикла энергичнее, и буквально через пару минут чудо произошло – «Урал» ожил. И не просто ожил, а выдал солидное «топ-топ-топ». Никакого дыма из глушителей не повалило, а это означало, что… Впрочем, я тогда и не понимала, что это, собственно говоря, означает.
– Ну что? – спросил Митя. – Будем пробовать?
Я неуверенно кивнула. В тот самый момент, когда сердце этого синего монстра забилось, мне в первый раз стало страшно. После всего, что я сегодня от Мити услышала, ехать с ним не хотелось. Тем более, меня очень пугали сидения: черные резиновые «лягушки» шатко прогибались от малейшего давления на них.
Зато Митя, явно соскучившийся без лихой езды, бесшабашно вскочил в седло, развернулся в узком проходе и газовал, что есть силы накручивая рукоять. Мотоцикл устрашающе выл.
– Садись! – крикнул Митя.
Лучше бы я этого не делала. Но, как говорится, «хорошая мысля приходит опосля». Я решительно прыгнула назад и сразу же ухватилась за резиновое кольцо «лягушки». И вовремя: Митя настолько резко открутил ручку газа, что в следующий момент я чуть не слетела назад. В последующие секунды я поняла, что значит находиться на спине взбесившейся лошади. Митя ездил, игнорируя все законы физики. Это напоминало тренажер для родео. Сиденье валилось то вперед, то назад, резиновое кольцо растягивалось, норовя лопнуть, а я молилась, чтобы эта поездка закончилась для меня благополучно! Порыскав по кооперативу и чуть не врезавшись в какой-то автомобиль, Митя резво вырулил к воротам и, словно взбесившийся от нашествия паутов сивка, вырвался, наконец, на свободу. Странно повиливая, то и дело дергая мотоцикл, он понесся по дороге, обгоняя машины. Мне стало совсем плохо от одной мысли о том, что мы сейчас нарвемся на гаишников, а документов на мотоцикл у нас не было, как не было и шлемов. Площадка техосмотра располагалась рядом, и гаишников здесь было много.
– Поворачивай! – заорала я Мите что было мочи, стараясь перекричать рев двигателя.
Как ни странно, он меня послушал, видать, самому не хотелось связываться с «продавцами полосатых палочек». Все так же рыская из стороны в сторону и дергая мотоцикл, он вернулся в гараж. Я покорно болталась сзади.
Не могу описать состояние тихой радости, которое охватило меня в тот самый момент, когда мы остановились, и Митя заглушил мотор. Очень осторожно я слезла с мотоцикла, понимая, что в юбке мне не ходить недель пять, не меньше. Я до черноты отбила ноги о сиденье и коляску. Трясущимися руками я вытащила сигарету, закурила.
– Ты что, всегда так водишь? – спросила я Митю.
– А что, движок-то проверить надо, – он ухмылялся.
Я сделала несколько глубоких затяжек, стараясь хоть немного успокоиться. Он напугал меня до смерти, и кажется, даже не понял этого. Он радовался, как ребенок.
– Ну и как впечатление? – спросила я его, стараясь не смотреть в глаза. А то бы он там такое прочитал…
– Да ничего. Приемистый…
Это я смогла понять и без него.
– Ну так что – брать его?
Митя наслаждался моментом.
– Ну вилку у него закусывает, к тому же она течет, и амортизаторы… Сальники менять придется… Нет, подожди немного, может, что-нибудь получше предложат, – по-моему, ему просто понравилось выбирать мотоциклы, и он хотел продлить удовольствие. Ну уж, дудки!
Хозяину мотоцикла я сказала, что подумаю, взяла у него номер телефона и распрощалась.
Вечером ко мне приехал Алексей и поставил меня перед фактом: я свободен, поехали, буду учить водить. Но водить я на этот раз не смогла. От одного звука работающего ураловского двигателя у меня затряслись руки, и «Соло», словно пьяный, начал вилять по асфальту.
– Что-то с тобой сегодня не так, – сразу заметил Алексей.
Я рассказала о том, как «выбирала» мотоцикл.
– Говоришь, движок у него приемистый? – переспросил Алексей.
Я кивнула.
– Тогда брать надо, чего мяться-то. Сальники поменять – минутное дело. Не дымит?
– Вроде нет.
– Тогда берем?
Я пожала плечами, вздохнула.
– Берем. А как его переписывают? Его же гнать в ГИБДД надо. У меня прав нет, у хозяина тоже.
– Я помогу, не проблема. Звони этому мужику, скажи, что в следующую субботу перепишем. Договорись там, да не торопись, может, цену сбить сможешь.
А потом мы купили мотоцикл. Это была настоящая эпопея: я в шесть утра поехала в ГИБДД, занимать очередь на сверку номеров, и мне пришлось долго объяснять довольно дружелюбно настроенным мужикам, почему я занимаю очередь, но машины у меня нет. Алексей вместе с хозяевами гнал мотоцикл и опоздал, потому что мотоцикл заглох в километре от управления ГИБДД и заводиться не желал, а потом мы бегали, заполняя бумаги, бумаг было очень много, и все они почему-то не помещались в обеих руках, и я их постоянно путала. Наконец после снятия с учета и оформления справки мы судорожно рассчитывались с тещей режиссера, стоя между дверями управления. А когда под вечер, измотанные беготней, мы вдвоем с Алексеем поехали ставить мотоцикл в Митин гараж, двигатель вдруг задымился.
– Он просто грязный и перегрелся, масло обгорает, нужно карбюраторы регулировать, – спокойно объяснил мне Алексей.
Так я стала владелицей жуткого, огромного синего чудища. От бывших хозяев мне достался комплект ключей и засаленная инструкция по эксплуатации, которую Алексей посоветовал проштудировать. А еще мне в наследство достался неработающий поворотник и неотрегулированные карбюраторы. И что делать со всем этим, я понятия не имела.
Тоши
(1998 год, конец августа)
.…Лето неслось-катилось к финишной ленточке. Ночью я закрывала глаза и слышала рев мотоциклов, утром я просыпалась и снова явственно слышала, как за окном ездят мотоциклы. Я ничего не могла с этим поделать, это было наваждением, сумасшествием, длительным помешательством. По вечерам в распахнутые окна лился грозовой, августовский, маятный воздух, запахи теплого асфальта, земли и уже желтеющих, плотных тополиных листьев смешивались с запахами бензина, масла и литола[8 - Литол – термостойкая смазка.], с мужским запахом кожаной куртки и одеколона Алексея. Жаркими, пахнущими богородской травой и полынью вечерами, Алексей учил меня крутить восьмерку[9 - Крутить восьмерку – выполнять фигуру вождения. Обычно восьмерку крутят на маленьких, легких мотоциклах. Инспекторы ГИБДД и представить себе не могут, что ее можно крутить на «Урале», ведь мотоцикл не был предназначен для эксплуатации без коляски.] на прогретом, розовом от заходящего солнца асфальте. Он хотел, чтобы я крутила ее не хуже Виктора Макарова. Сначала мне было страшно, но потом я все же поняла, что нужно делать, чтобы мотоцикл слушался, и это превратилось в удовольствие. Но больше мне нравилось просто гонять на «Соло» по площадке картодрома. Алексей быстро пресекал это никчемное на его взгляд времяпровождение, справедливо считая, что мне нужно учиться останавливаться и как можно медленнее ездить на первой передаче. Но на первой передаче «Соло» становился неуправляемым и норовил завалиться на бок, на хромированные, блестящие дуги безопасности, а при остановке его начинало сильно тянуть вправо. Алексей объяснял эту особенность движением коленвала и маховика, но мне легче от этого не становилось. По идее, к этому нужно было просто приспособиться.
Мое обучение происходило намного медленнее, чем я ожидала. Это злило, хотя я готова была на любые лишения, лишь бы освоить «Урал» как следует. В мечтах я уже знала его, как свои пять пальцев, и гоняла, как заправский байкер. На деле все оказывалось намного сложнее.
– Не расстраивайся, – увещевал Алексей. – Обычно пацаны как учатся? В тринадцать лет садятся на мопед, в пятнадцать – на «Восход» или «Минск», в шестнадцать получают права и покупают наконец «Яву» или «ИЖ». А уж потом садятся за руль «Урала». Ты же хочешь сразу оседлать тяжелый оппозит[10 - Оппозит – тяжелый мотоцикл с противоположным расположением цилиндров. К примеру, «Урал», БМВ.]. Получится. Обязательно получится, но не сразу.
За лето парни сбились в дружную компанию. Тогда казалось, что их водой не разольешь. Они гоняли на Байкал в Листвянку, купались на Еловском водохранилище, принимали у себя гостей из Иркутска, сами ездили в областной центр. Вскоре Алексей и Денис стали ездить в Иркутск, как они говорили, «на Шпиль» по два раза в неделю. «Шпилем» называлась набережная с памятной стелой в центре города, здесь по вечерам собиралась молодежь. Пиво текло рекой. Денис ездил туда с одной конкретной целью – кадрить девчонок, наверное, с этой же целью ездил туда и Алексей, правда, возвращался он всегда раньше Дениса. По-моему, он пользовался успехом у иркутских молоденьких девиц, с которыми мне не хотелось, да и не нужно было тягаться. Они тешили его самолюбие и бегали вокруг с фотоаппаратами, стараясь запечатлеть красивого мальчика в светлых, почти белых джинсах на хромированном, черном чоппере. Они писали ему любовные стихи, над которыми он потешался, потому что никогда раньше не читал стихов, а одна из них, чтобы произвести на него впечатление, зубами открывала для его друзей бутылки с пивом. Думаю, что в этих молоденьких и свеженьких девочках его совершенно не устраивали молодость, торопливость чувств и ураган эмоций. Не то чтобы он не ведал, что такое страсть, но с пренебрежением относился к женщине, способной прыгнуть в порыве этой самой страсти в постель к первому встречному, пусть даже он и будет байкером. Он укоризненно качал головой, глядя на похождения Дениса, которого моральная сторона дела не заботила. «Раз дают, надо брать!» – так думал Денис и никак не мог понять, почему Алексей не «катает девочек», но стремится домой, в родной Северный. Не знала этого и я. Я изо всех сил старалась воспринимать его только как мотоциклетного «гуру», но не более того. Иногда я ловила на себе его странный взгляд, но и только. Впрочем, чего я ждала? Между нами было не просто четыре года разницы в возрасте, между нами была пропасть: он был деревенским мальчишкой, выросшем в глуши Читинской области, за всю жизнь он прочитал только одну книгу – «про полярных летчиков». Он до четырнадцати лет понятия не имел, что невысокого роста: в школе был вровень со всеми, и только переехав в Ангарск, он вдруг обнаружил, что сверстники его в большинстве своем – за метр восемьдесят. Его родители были простыми, спокойными людьми, которые всю жизнь проработали на земле, а брат служил в армии тут же, в Ангарске, в местной воинской части. Сам он в армии не служил из-за астигматизма, у него было плохое зрение, и очки ему было подобрать невозможно. На одном глазу врачи пытались сделать операцию, чтобы вернуть будущего солдата в строй призывников, но операция ничего не дала, кроме постоянной боли. Не спрашивайте, как он ездил на мотоцикле. Не знаю. На мой взгляд, ездил он просто отлично.
Я училась хорошо, институт не закончила случайно – ошиблась в выборе специальности. Бывает. Я читала книги и те самые вирши, которые были написаны Алексею, оценила сполна, неплохие, между прочим, были строчки. Было в них чувство. Мои родители годились его родителям в родители. Поняли? Нет? В общем, его бабушка была на год старше моего отца. Мои родители были уже пенсионерами, отец всю жизнь проработал преподавателем в вузе, а мама – инженером-проектировщиком. Мой брат не служил в армии, разве только бывал на сборах, он закончил МГУ и жил в далекой Москве. Впрочем, все это не уберегло нашу семью в лихие девяностые от нищеты. Техникой в семье никто не увлекался.
Но не это делало Алексея таким далеким от меня. Просто у меня за плечами была уже целая жизнь, а у него – только школа, училище, работа и дом. И все. Я сменила минимум десять мест работы, он работал на нефтеперерабатывающем заводе всю жизнь. Мы были слишком разными. И тем не менее, мы все же были одинаковыми, но это я поняла намного позже.
.…В один прекрасный вечер, когда за окном уже стемнело, раздался настойчивый звонок в дверь. Родители были дома. Отец смотрел телевизор, а мама энергично гремела посудой на кухне, готовясь к ежегодной засолке огурцов. Я сидела за пишущей машинкой. Звонок настойчиво повторился, и я бросилась в прихожую. За дверями стоял Алексей.
– Привет, я тут с японцем! Эй, как тебя… Тоши! – он махнул кому-то рукой. – Заходи!
В прихожую вошел мужчина не мужчина, юноша не юноша, возраст вошедшего определить было невозможно. Непроницаемое лицо египетской статуэтки с узкими, полуприкрытыми глазами, гладкая, как слоновая кость, кожа, аспидно-черные гладкие волосы падали до пояса. Зато сразу было понятно, что перед вами мотоциклист – на нем были ярко-синяя куртка и белые мотоботы, в руке он держал кроссовый шлем с подбородочной дугой, козырьком и убирающимся под козырек тонированным стеклом. Я глядела на все это, не в силах вымолвить не слова от неожиданности.
– Его зовут Тоши, – представил японца Алексей. – Помнишь, у меня немец останавливался? Видать, дал ему мой адрес. Прихожу с работы, а там батя за голову держится, говорит, вот, принимай гостя.
Отчаянный «самурай» ехал из Токио куда-то в Сирию. После прибайкальской грязи он, по-видимому, решил немного отдохнуть, но побаивался российских гостиниц, а тут – проверенное место, хорошие люди, чистая горница, баня, свежее белье.
– Тебе пора гостиницу для байкеров открывать, – пошутила я и на ломаном английском, который я вспоминала все лето, выяснила, что полное имя японца Тошиюки Норо, что он живет в Токио и работал до последнего времени специалистом по телевизионным коммуникациям. Но вот решил уволиться и поехать, куда глаза глядят, в поисках новых впечатлений.
– У меня дома цирк, – смеясь, сказал Алексей, – этот ни слова по-русски не говорит, и никто не знает по-английски. Батя никак не может понять, что парень не глухой, а просто не понимает по-нашему. И поэтому батя все время кричит, наверное, думает, что так понятнее! Но японец ничего, соображает, два раза на блины звать не надо.