М. Берг. Чашка кофе (Четыре истории)
Спрос рождает предложение. Исполнение частных заказов – занятие, порождённое разгулявшимися «рыночными отношениями». И это всё, что осталось мне от любимой когда-то профессии. Поначалу я старался выбирать задания, соотнося их с внутренним цензором, ведающим остатками принципов, и впитанным с детства пониманием добра и зла, но чем дальше, тем сильнее разрушалась эта внутренняя основа и тем менее разборчив я становился. Настало время, когда я уже не брезговал ничем. Моральные сомнения исчезли окончательно, похоронив под своим прахом давние юношеские идеалы, – но зато я получил ясность, что в окружающем меня хаосе позволило обрести некоторую устойчивость и стабильность, которых так не хватало и в жизни, и в стране. Цель – выстрел – деньги. Всё просто, чётко – ясно. И – никаких осечек и угрызений совести…
Это была сложная цель. Я долго выслеживал её – упускал и снова находил. И вот – она прямо передо мной, видимая во всех подробностях через окуляр оптического прицела: среднего роста, среднего возраста – обычный, ничем не примечательный мужчина. Но эта фигура сейчас – центр моего мира. Центр, миновать который невозможно. Сила притяжения его такова, что ствол винтовки просто не в состоянии отклониться в сторону.
Отполированный не одной сотней выпущенных зарядов, канал ствола ещё пуст и прохладен, но патрон – в патроннике, и пуля, остроносая посланница рока, готова, обгоняя звук, устремиться к цели. Однако торопиться не следует: всему своё время.
Дальность, вес пули, поправка на ветер, особенности движения цели и биение собственного сердца… – все бессчётные переменные сошлись в одном уравнении, последний элемент которого – время – уже на исходе. Траектория полёта пули уже построена, она существует в объективной реальности настолько явно, что удар бойка о капсюль патрона абсолютно неизбежен – пустяк, незначительная формальность. А я – я всего лишь посредник между реальностью потенциальной и реальностью свершившейся, и от меня уже ничего не зависит. Я просто воплощаю неизбежное.
Мужчина обернулся и посмотрел прямо мне в глаза. Почувствовал? Ну пусть смотрит, пусть чувствует – он никоим образом не может меня видеть и тем более помешать. Я – рука судьбы! И никому не изменить предначертанного!
Будто стылым воздухом пахнуло из колодца. От позвоночника по всей спине сыпанули мурашки, и шею сковало – так напряглись мышцы. Невероятно ясное чувство, что кто-то смотрит на меня пристально, прищуривает глаз, наводит перекрестье прицела, выбирая точку, куда войдёт жужжащий кусочек свинца с жалом стального сердечника. Между лопаток засвербело, будто именно туда неизвестный собрался положить пулю. Непреодолимое желание обернуться…
Признаюсь, несмотря на всё своё хладнокровие, в тот миг во мне что-то дрогнуло. Сердце замерло, и было полное ощущение того, что следующего удара я уже не дождусь. Только лишь тренированность и многолетний опыт, что сделали меня истинным профессионалом, не позволили сорваться – вскочить и побежать сломя голову прочь. И в этот наполненный холодом миг между ударами сердца мой палец сам по себе плавно нажал на спуск.
В глазах как электричество коротнуло, и грохот оглушил меня. Поперёк позвоночника ударило очередью. «Всё. Отвоевался», – гас отпечаток мысли в ожидании тьмы. Но… вспышка молнии, и – снова гром! Капли дождя, тяжёлые, словно пули, колотили в спину…
Заказ был исполнен. Объект ликвидирован. Но после я много раз прокручивал в памяти тот эпизод, когда, не оборачиваясь и каждое мгновение ожидая выбивающий дух удар между лопаток, я поднялся на ватных ногах и покинул место засады. В ту минуту я полностью отдался судьбе, что совершенно несвойственно для меня. Периферическим зрением я уловил проглянувшее среди туч солнце: открывшимся в небесах оком оно уставилось пристально, как будто засевший в удобной ложбине меж облачных сопок Небесный снайпер отнял глаз от прицела, отстранив на время своё оружие, – отстранив, но отнюдь не выпустив из рук! И патрон – в патроннике, и верный Его не ведающий жалости Смертоносный посланник замер наизготовку в ожидании команды поразить цель! Я!!! Я – его цель!!!
С тех пор, что бы я ни делал, где бы ни был и чем бы ни занимался, на самом деле я – бегу! Бегу, потому что постоянно чувствую на себе взгляд, который жжёт меня, вызывая нервную дрожь! Уравновешенный и хладнокровный профессиональный убийца, который всякое повидал и привык к такому, что иному не давало бы спать по ночам, я не в состоянии пересилить это самое чувство! И я не способен остановиться в своём беге! Я понимаю, что поступаю глупо – ведь скрыться невозможно! – но ничего не могу с собой поделать…
II
Придерживая дверь плечом, с подносом в руках просунулся из кухни мистер Доу – и резко остановился, будто вспомнил о чём-то. Оставив поднос на стойке, он снова скрылся за дверью. Послышались раздражённое хлопанье створок – должно быть, кухонного шкафа – и старческий скрип выдвижных ящиков, упорно сопротивляющихся вторжению в их внутренний мир.
– Я больше никогда не видел Агасфера, – закончил рассказывать Форман. – Возможно, тот, кого он боялся, всё-таки сделал свой выстрел… А может… – Форман скривил рот и неопределённо хмыкнул.
Рэй оторвал взгляд от двери, за которой буйствовал хозяин: громыхало, звенело и трещало уж и вовсе не понятно что.
– История занятная, безусловно, однако что она доказывает? Существование Бога? Отнюдь! Мистичность мира и нашего в нём бытия? Но то, что Агасфер рассказал вам, – всего лишь ощущения, иллюзии и домыслы – ничего конкретного. Мания преследования какая-то… Послушайте! А может, этот ваш снайпер просто подвинулся рассудком в результате постоянных стрессов? С военными такое бывает!
– У меня не сложилось впечатления, что Агасфер хоть в какой-то мере умственно неполноценен. Он выглядел вполне нормальным, когда мы разговаривали, – пожал плечами Форман, – хотя и был несколько… м-м… не то чтобы озадачен… скорее постоянно держал в уме некий вопрос, ответ на который не находил.
– Вопрос без ответа, говорите? Хм-м… Как-то мне довелось побывать в пещерах Испании, куда не пускают туристов: там обнаружили несколько поколений наскальной живописи (причём, замечу, пещеры эти никогда не использовались в качестве жилищ, а последние сорок веков туда, похоже, и вовсе никто не входил). Самые первые из рисунков, возраст которых около шестидесяти тысяч лет, – чистейшая абстракция, совершенно беспредметная. И там, в гулкой тьме подземелий, ко мне пришло озарение: вовсе не из способности распознать и отобразить прекрасное, как весьма поверхностно считают некоторые излишне романтичные умы, наши предки кроманьонцы, а до них – «двоюродные братья» неандертальцы (да скорее всего, и их общие «праотцы» тоже «отметились» где-то) принялись пачкать стены чем под руку попадётся – полно мест более пригодных для такого рода экзерсисов, чем лишённые света, бесформенные и запутанные внутренности Геи, – нет! То неописуемое, наполняющее трепетом чувство, которое рождается уже в преддверии тёмной утробы матери всего живого и поглощает тебя по мере погружения в отрезанную от привычной суеты неизвестность, – вот что и пугало, и манило одновременно, перенастраивая животное восприятие гоминида на особую волну! И вот я смотрел на эти точки… мазки… отпечатки ладоней… и представлял, как художник-шаман, или кем он там был, окунает кончики пальцев в специально приготовленный состав, робко касается стены, оставляя след – часть своей сущности! – в пронзающей мир загадочной стихии необъяснимого… Человек будто пробовал тайну на ощупь, заключал с ней союз, входя не просто в контакт – в диалог, потому что и себя воспринимал неотъемлемой и равноправной её составляющей. «Мы с тобой одной крови…» – вспомнилось мне тогда. Кажется даже, я произнёс это вслух – тайне, которая всегда с человеком… Незримой вселенской мистерии, которой вам так хочется открыть все свои секреты…
– То есть, вы всё-таки согласны, что переживание мистической сути бытия присуще человеку от его сотворения, я вас правильно понял? – довольно резко прервал медитативно-баюкающую, словно океанские волны, речь собеседника Форман.
– А-а… м-м… – Рэй отвёл глаза. – Генетически, я бы сказал. Именно из этого ощущения, и как пребывание в нём, появились искусство, религия. А как практическая попытка добраться до истоков энигмы – наука. Иными словами, в отличие от вашей, Форман, трактовки, вовсе не чувство прикосновения к тайне приходит от Бога, а наоборот – образ Бога создаётся нами из этого чувства. Вот в чём, возможно, исток того самого вопроса и не найденного вашим Агасфером ответа.
– В таком случае, весьма прискорбно, что современные, цивилизованные люди в отношении причастности к вселенской тайне просто катастрофически отстали от своих далёких предков. Да, это действительно катастрофа: деградация, оставляющая человеку лишь озабоченность животными потребностями – питанием и размножением. Люди стремятся в города, поближе к предлагаемым наукой благам – к цивилизации… которая, по сути, лишает их Бога. А вот Агасфер, кстати сказать… В общем, за него в этом вопросе переживать не стоит.
Прошла, наверное, минута, прежде чем Рэя догнала-таки затерявшаяся было в турбулентности словесного маневрирования мысль.
– Знаете, Форман… а ведь такие истории, какую вам довелось услышать, не рассказывают кому попало – разве что будучи уверенными в том, что конфиденциальность останется сохранена. Подобное доверяют только очень близким друзьям или… – Рэй прищурился. – Послушайте-ка, а вы случайно не священник? И не получилось ли так, что вы сейчас нарушили тайну исповеди? А впрочем, – и махнул рукой, – это не моё дело. Да, кстати, Форман, я тут наговорил всякого – простите, если затронул ваши чувства верующего.
– Не стоит извиняться за искренность – это ведь, знаете ли, шаг к Богу. А исповедь… Бывает, человек облегчает душу, рассказывая о том, что его гложет, первому встречному, совершенно случайному человеку. Может, такие откровения по большому счёту тоже следует считать исповедью?
– Что ж, вы правы, пожалуй… О, вот и наш гостеприимный Улисс! – оглянулся Рэй на обречённые вздохи и шарканье волочившихся по-стариковски ног: мистер Доу выбрался-таки с кухни и снова взялся за поднос. – Простите, Форман, я оставлю вас на пару минут… Послушайте, где у вас здесь туалет? – обратился он к плетущемуся, словно каторжанин в колодках, хозяину.
Тот кивнул в сторону стойки: у другого её конца, противоположного от входа на кухню, находилась ещё одна дверь.
– И спускайте бережно – воды не будет до утра! – бросил мистер Доу вслед Рэю, спохватившись.
Взявшись за дверную ручку, Рэй задержался и глянул через плечо: хозяин уже выгрузил на столик тарелки с яичницей и теперь – ну чисто шахматист, расставляющий фигуры на доске! – чётко припечатывал между ними небольшую армию склянок и плошек – приправы, должно быть. Форман никак не реагировал на манипуляции мистера Доу. Его пустой взгляд однозначно говорил о том, что он снова превратился в статую. Оба, хозяин и посетитель, словно не замечали друг друга. Впрочем, как и Рэя. Рэй незаметно достал телефон и сделал несколько снимков своего собеседника.
Плотно закрыв за собой дверь, Рэй потыкал пальцем в экран и озабоченно нахмурился: связи не было. Высунул руку с телефоном в приоткрытое маленькое окошко, подождал, но и здесь его постигла неудача. Поджав губы, он набрал текст сообщения: «Высылаю фото. Пробей мне человека за столиком. Обрати внимание на имена: Форман, Агасфер. Возможно, бывший военный. Может иметь богословское образование. Очень скрытный тип: практически ничего не удалось из него выудить. Я пытался его разговорить так и эдак, но больше разговорился сам, – надеюсь, не ляпнул лишнего. Да, и отследи моё местоположение. Мне нужно, чтобы твои люди были наготове поблизости. Задержу его, насколько смогу. Поторопись». Затем коснулся значка «отправить» и понаблюдал несколько секунд за тщетной попыткой программы справиться с этим простым заданием…
В склянках действительно оказались специи. Соль и перец Рэй распознал сразу, плошки с кетчупом и горчицей тоже, остальное содержимое мелкой разномастной и, надо сказать, весьма замызганной посуды так и осталось для него загадкой. Рэй не стал рисковать и взялся за солонку.
Форман приступать к ужину не спешил – сидел со знакомым уже видом лаборанта-микробиолога, на расстоянии изучая кулинарное произведение мистера Доу. Похоже было, что он вообще не собирается прикасаться к столовым приборам.
– Что же вы, Форман? – кивнул Рэй на тарелку своего визави. – Не голодны?
– Не особенно.
– Ну, ваше дело.
Подсолив яичницу и сковырнув вилкой с ноздреватой «лунной» поверхности обломок скорлупы, Рэй замер вдруг и прислушался. Достал телефон: нет, показалось. Проверил своё сообщение: оно так и оставалось неотправленным. Убрал телефон и снова взялся за вилку… и опять остановился.
– А знаете что, Форман? Пожалуй, у меня есть для вас своя мистическая история – только настоящая, безо всяких неясных ощущений и фантазий. Ну, разве что поначалу.
– У каждого из нас…
– Верно, верно, – поспешно согласился Рэй. – Мы действительно редко держим в голове загадочные и необъяснимые случаи, которые не вписываются в привычную реальность, и я, готов это признать, не исключение: наша беседа заставила меня вспомнить нечто подобное.
– Любопытно…
– Так вот, история эта произошла с одним моим хорошим знакомым по студенческим ещё временам. Имя его… Думаю, имя в данном случае не имеет значения, но для удобства назовём его… ну, скажем, Март. О том, что с ним случилось, Март рассказал мне после выпитой на двоих бутылки виски. И я был первым человеком, который услышал эту его историю. По характеру своему Март – совершенно не склонный к излиянию души человек, но, видимо, воспоминание о нашей с ним давней дружбе, щедро сдобренное алкоголем, ослабило внутренние преграды и позволило ему открыть свою тайну – и откровение его, честно говоря, поставило меня в тупик. Позже, прокручивая в голове услышанный рассказ и всё более убеждаемый в реальности произошедшего массой таких деталей, которых не выдумать сходу, я подумал, что случись подобное со мной, тоже не стал бы распространяться об этом направо и налево…
История вторая: «Ангел»
Часть первая: «Приручить ангела»
1
Говорят, некоторые люди помнят своё рождение…
Считается, что человек может вспомнить себя достаточно хорошо лет с пяти – с того возраста, когда развившееся самоосознание окончательно отделяет его «я» от «summa rerum» – «совокупности всего». Обретшая имя и своё обособленное место в этом мире личность, следуя росту собственной значимости, вытесняет своей персоной все иные – «безымянные» – воспоминания. Однако память о том периоде, когда в восприятии явившегося на свет младенца не существовало ещё «внешнего» и «внутреннего», никуда не пропадает – лишь тонет под постоянным мощным потоком всё новой и новой информации, утверждающей и уточняющей место личности в действительности бытия.
Самые первые впечатления – невероятно острые, сопровождаемые непосредственным эмоциональным откликом, – какое-то время ещё имеют власть над человеком, проявляя себя внезапным наплывом чувств, однако, невыразимые словами и не имеющие личностной ценности, они игнорируются дневным сознанием и помещаются в один ряд со снами и фантазиями, вскорости становясь совершенно неотличимыми от них.
Говорят, некоторые люди помнят своё рождение. Помнил ли Март своё? С какого-то момента он стал подозревать, что – да. У Марта имелось одно странное воспоминание – его трудно было отнести к определённому периоду жизни, к тому же оно слишком походило на сон…
Темнота размеренно пульсирует тёплыми волнами. В такт волнам вспыхивает и угасает неяркое красноватое пятно, окатывая Марта затухающим багрянцем с головы до ног. Вспышки учащаются, пятно становится ярче, середина его светлеет… и в какой-то момент оно распускается подобием цветка! Цветок вырастает настолько, что лепестки его охватывают Марта, заключая в сферическую чашу, а в самой сердцевине проявляется нечто, от чего замирает сердце: светлый силуэт, окружённый сияющим ореолом! Март разглядывает это диво. Восхищение, умиротворение и любовь наполняют его.
Золотистое сияние ореола касается Марта, и светлый силуэт говорит с ним. Не словами – ощущениями. Март понимает: прямо сейчас что-то навсегда изменится в его существовании, – и это беспокоит.
Беспокойство нарастает…
Бывало, это воспоминание приходило к Марту во сне, и к финалу он начинал сознавать, что спит. Он желал знать, что произошло дальше, однако видение обрывалось, и Марта выталкивало из сна в явь. Он лежал в кровати, всеми силами стараясь удержать перед глазами образ – светлый силуэт в золотистом ореоле… Ощущение абсолютной внутренней гармонии и умиротворённости убаюкивало его, и он снова засыпал – улыбаясь.
Видение было настолько удивительным, а чувства, которые оно вызывало, настолько непередаваемыми, что Март никому не рассказывал о нём. Это стало его тайной. Только его, и никого больше.
Взрослея, Март начал задумываться о природе необычного видения, и со временем, где-то уже в период старшей школы, пришёл к выводу, что это некое пренатальное воспоминание, смешавшееся с более поздними наслоениями ассоциаций. Возможно, позволив рациональному коснуться не требовавшего ранее никакого объяснения чуда, Март частично разрушил очарование волшебного сияющего образа, и тот стал приходить к нему реже, отзываясь лишь отголосками прежних ощущений.
Но однажды сияющий образ снова напомнил о себе, неожиданно ярко ворвавшись в реальную жизнь.
2
Что его занесло в тот пустующий храм, затёртый между растущими как грибы после дождя высотками? Быть может, понадобился объект для реферата? Март посещал тогда факультатив по истории искусств или что-то подобное… Уже не вспомнить…
Абсолютно не вписывающаяся ни в облик, ни тем более в суть современного мегаполиса постройка обнаружилась совершенно случайно, будто сама решила открыться заплутавшей в лабиринте улочек и переулков компании: Март с однокурсниками болтался по городу, вместо того, чтобы сидеть на лекциях в душной аудитории. Юные оболтусы умудрились потерять направление и случайно вышли к крохотному скверу, в центре которого находился возведённый из камня храм: серые от въевшегося смога стены, извилистые трещины в кладке, крыльцо в три ступеньки, ведущих не вверх, а вниз…
Место такое, что захочешь найти – не найдёшь. Города скрывают немало подобных сюрпризов: разрастаясь, они поглощают и капсулируют в своём теле то, что по каким-то причинам не было снесено и уничтожено. Так старое вытесняется новым, более напористым и приспособленным к изменившимся условиям.
Что побудило Марта ступить на истёртый камень ступеней? Какие ощущения засели внутри, чтобы потом, по прошествии времени, привести его сюда вновь? Он не вошёл тогда – товарищи позвали его, сориентировавшись, наконец, в путанице переулков. Однако нашёлся повод – и Март вспомнил о храме…
Внутри царил полумрак: окружавшие сквер башни из стекла и бетона образовали нечто вроде колодца, в котором было тенисто и прохладно. Звуки мегаполиса практически не проникали сюда. Март робко ступал по замысловатому узору на полу, и звук шагов отзывался слабым эхом, словно рождался в небольшой пещере. Горящие свечи, запах благовоний, фрески с изображениями святых в простенках между узкими окнами… Потерянный когда-то – да так и забытый всеми островок вечности. Время словно застыло здесь, уподобив храм мушке в янтаре, а заодно сохранив его росписи, убранство и даже сам воздух в нём такими, каким всё было, возможно, сотни лет назад.
Солнечный луч, благодаря какому-то чуду или загадочному оптическому эффекту пробившийся сквозь зеркальные, подпирающие небо ущелья, осветил фреску, и Март остановился, разглядывая выделенный солнцем фрагмент: светловолосый ангел с сияющим нимбом склонил голову за плечом святого.
Чья-то тень, прозрачная и лёгкая, точно облачко пара изо рта в морозный день, упала на стену, совпав с изображением ангела. Март обернулся и зажмурился от ослепившего его яркого света, а когда вновь открыл глаза, дыхание его перехватило: стройная фигура, точёный профиль, золотистый ореол вокруг чуть склонённой головы… Ангел, будто сошедший с фрески, стоял напротив окна, и острые лепестки солнечных лучей переливались, запутавшись в его волосах!
Март замер не дыша, опасаясь спугнуть, развеять неосторожным вздохом сияющий призрак. В абсолютной тишине ангел купал волосы в потоке света, а Март не смел двинуться, испытывая неловкость, будто нечаянно стал свидетелем того, что вовсе ему не предназначалось.
Солнечный луч поколебался и исчез, истёк до последней струйки из глубин зеркального ущелья, и вместо ангела Март увидел девушку. Она отвернулась от потускневшего окна и прошла мимо невольного очевидца – бесшумно, с отсутствующим взглядом призрака: королева-грёза, не заметившая постороннего в своём заколдованном замке.
Девушка покинула храм бесследно, как будто и впрямь была миражом, привидением, а Март стоял ещё некоторое время, отчего-то боясь шелохнуться…
Он совершенно не помнил, как покинул храм… Что ж, память, порой, выкидывает и не такие штуки. Однако – взамен – капризная Мнемозина подготовила для Марта свой особый дар, приоткрыв шкатулку воспоминаний.
Драгоценная шкатулка открылась неожиданно. Ключом же к замку стал образ поразившей Марта девушки-ангела. Представляя её волосы в золотистом свете солнца, Март понял, что уже видел её где-то… когда-то… И тогда мать девяти муз благосклонно преподнесла своему протеже царский подарок…
Он – маленький мальчик. Март понимает это по размерам травы и деревьев, по людям, которым он приходится едва ли намного выше колена. Он играет в песке: раскапывает камушки, разглядывает их на свет и радуется, если какой-то из них замерцает радужной искрой. Такой, особенный, камушек Март откладывает в отдельную кучку.
Март очень сосредоточен, занимаясь этим важным делом. Но кто помешал ему, заслонив свет? Март поднимает голову – и вдруг замирает, увидев девочку примерно того же возраста, что и он сам.
Она стоит против солнца, и её хрупкая фигурка от этого кажется ещё тоньше. Марта поражают волосы незнакомки: солнечный свет наполняет вьющиеся локоны золотистым сиянием. Март протягивает маленькому ангелу свой самый красивый камушек… Но девочка не обращает внимания на подарок. Кажется, она даже не замечает и самого Марта. Она склоняет головку, будто прислушивается к чему-то, и убегает, оставив Марта в полной растерянности.
Он был готов заплакать тогда, но, очарованный золотоволосым чудом, что ещё стояло перед его глазами, не способен был на иные чувства, кроме трепетного немого восхищения…
В ночь после этого царского подарка Мнемозины, спустя несколько лет забвения, перед Мартом опять распустился светящийся цветок, и Март удерживал видение сколько мог, пока не заснул.
3
Несколько дней Март никак не мог прийти в себя. Ему не давало покоя абсолютное, до мельчайших черт, сходство изображённого на стене храма ангела с таинственной незнакомкой. Эмоции вскоре улеглись, уступив место рассудку, однако Март даже теперь был убеждён, что подобное совпадение слишком невероятно, чтобы быть случайным, как не могут родиться два совершенно одинаковых ребёнка у разных родителей. У Марта даже появилась теория на этот счёт. В росписях храма чувствовалась рука неординарного мастера, а раз так, рассудил он, не составит большого труда, покопавшись в библиотеках, найти и другие работы живописца. А узнав имя мастера, возможно, удастся разузнать и имена тех, кто служил ему моделями. Наверняка таинственная девушка – потомок кого-то из позировавших художнику.
Март взялся за дело всерьёз. Он забирался в самые глухие и пыльные уголки библиотек, он перелопатил альбомы и справочники по живописи, религиозному искусству и архитектуре, он провёл изыскания в области истории строительства и существования обнаруженного им храма… Март ещё никогда не прикладывал столько усилий и никогда не был так упорен и целеустремлён. Его рвение походило на одержимость. Он чувствовал, что не сможет успокоиться, пока не разрешит загадку.