Фантом

Я всё помню.

Вторая неделя в Питере. На дворе август восемнадцатого года. Я иду по Невскому перед концертом, вглядываясь в лица прохожих. Под мостом проплывал катер, оставляя огненные блики. Золотой свет окрашивал часы на фонарном столбе, прохожие спешили по своим делам, а косые лучи скользили по брусчатке в упоительном ритме вечернего Петербурга. Стоило мне обернуться, как дыхание перехватило: это был он. Всего на мгновение наши взгляды встретились, и он, резко изменив маршрут, побежал ко мне. Он пробирался сквозь расступающуюся толпу, а затем бросился через дорогу прямо на красный. Моё сердце замирало с каждым его шагом. Это был мой Вениамин — выдуманный друг детства, которого я помню всю свою жизнь. Ошибиться было невозможно: его черты я узнала мгновенно. И вот между нами остался всего метр. Мы без слов бросились друг другу навстречу. Время в этот миг будто остановилось: толпа проносилась мимо, а город внезапно замолчал, унося куда-то уличный гул. Ветер трепал его каштановые волосы, доставшие до воротника пальто. Я сразу узнала его аромат, знакомый лет с пяти, — сладко-хлебный с мятной ноткой.

В октябре прошлого года мы с подругой провели обряд по старинной книге — ради любопытства решили оживить моего воображаемого друга. Это был глупый эксперимент. После этого я слишком ясно вспомнила: встречу в начале марта, наше лето, совместные поездки, то, как Вениамин с товарищем открыл хобби-центр. Так и должно было случиться. Но вопреки всем ожиданиям в марте мы так и не встретились, хотя я предсказала себе это будущее. С момента переезда в Петербург я окончательно смирилась с тем, что выдуманный друг никогда не станет настоящим. И вот сегодня мы стояли посреди улицы, словно сумасшедшие. Он крепко прижал меня к себе, и в его голосе послышались слёзы. Я не могла поверить в случившееся и тоже плакала. Сквозь шум пробивались крики чаек, где-то рядом дышала Нева. Если это сон, я не хочу просыпаться. Он помнил, как и я, всё: ту встречу в марте, наше знакомство, совместные поездки и долгие дружеские посиделки. Помнил своё признание в любви и те отношения, которые мы прожили в нашей общей памяти. Все эти месяцы он отчаянно искал меня, пока я теряла надежду на то, что мы когда-нибудь увидимся. Но сейчас, посреди шумного Петербурга, он наконец догнал меня и с отчаянной силой прижал к себе, словно боялся, что я снова исчезну.

— Наконец-то я тебя нашёл! — глубоко вздохнул он, утыкаясь подбородком в моё плечо, немного дрожа от слёз. — Ты даже не представляешь, сколько я тебя искал!

— А я уже не верила… — прошептала я в ответ, изо всех сил цепляясь за его плечи.

Глаза застилали слёзы, но его родной шёпот звучал у самого моего уха:

— Это я! — выдохнул он. — Слышишь? Это я, я всё помню!

— Я тоже! — вытирая рукавами слёзы, отвечаю я, не слыша своего голоса.

Больше всего на свете я боялась открыть глаза и обнаружить себя в пустой комнате. Боялась, что Вениамин — лишь фантом, осколок мартовского наваждения, которого никогда не существовало. Я привыкла к суровому миру без чудес, где за каждою иллюзию приходится платить.

1 глава

История Восточной Европы начала нашей эры во многом строится на догадках. Но главная её загадка — аваоны, чьё существование до сих пор не доказано наукой. Единственный источник информации о них — редкие старые тексты. Аваоны были культурно зрелым обществом. Им приписывают использование латинской письменности, а также наличие сложной системы обычаев и фольклорного наследия. Они придумывали сказки и верили в них, несмотря на фантастический сюжет, там отражался их жизненный опыт. В книгах древних аваонов упоминались не магические обряды — особенные ритуалы, действие которых объяснялось силами природы или божественным даром. Они поклонялись Богу-творцу. Внешне эти люди отличались высоким ростом и красотой. Аваоны носили множество колец, браслетов и ожерелий. Одеждой им служил практичный ансамбль из туники и плотного плаща. В зависимости от ранга эти вещи могли быть украшены вышивкой или пурпурной каймой. Историки предполагали, что аваонов никогда не существовало, что их придумали.

Врагами аваонов считалось племя герзидов, кочующее в те времена. Герзиды отвоёвывали земли, хладнокровно расправляясь с каждым чужаком на своём пути. Это были дикари, жестокие язычники, приносившие в жертву людей своим богам. Идолом герзидского племени был древний бог тишины — Иргерн. Он убивает без шума, проникая в подсознание и гипнотизируя жертву до тех пор, пока человек сам не совершит самоубийство. Так божество герзидов питается, забирая себе часть человеческой души. Для охоты Иргерн выбирает особенных людей: способных созидать, имеющих богатое воображение, но фатально одиноких, словно отбившихся от стаи. Своих преданных служителей он наделяет долгой жизнью и исцеляет от болезней. Герзиды приводили к Иргерну людей, принося их в жертву ради его благосклонности.

Свитки аваонов наполнились страшными историями о том, как дети добровольно шли к алтарю в честь Иргерна. Он изображался громадным существом в мрачных лохмотьях с головой истощённой белой собаки, чьи длинные вытянутые челюсти усеивали острые зубы. Вместо глаз на морде зияли чёрные, абсолютно пустые дыры.

В народе существовала теория: если у человека в жизни всё шло хорошо, но вдруг без ведомых причин он совершил самоубийство, за этим всегда стоял Иргерн. Аваонские друиды изобретали способ защиты от кровожадного демона. Им удалось создать книгу, сплетённую из множества страниц: там истории и мифы, обряды и ритуалы, направленные на защиту от чар идола герзидов. Обложка старинной рукописи была украшена камнями, на ней красовалась картинка — символ в виде сплетённого десятигранника, похожий на геометрический цветок. Книга хранилась веками, передавалась поколениями, герзиды и их потомки охотились за ней, с целью уничтожить.

В конце второго века племя герзидов жестоко расправилось с аваонами; те бежали в разные страны. Рамон Ольвер — аваонский друид, перед гибелью он произнёс пророчество о том, что если их книга уцелеет до начала двадцать первого века, Иргерн будет убит и потеряет власть над человеком. Это стало главной причиной того, что тайные последователи герзидов, после расправы над аваонами, искали книгу по всему свету, а потомки аваонов её берегли и прятали. Рукопись переписали в Средневековье, когда был уничтожен первый оригинал, история повторилась в восемнадцатом веке. Аваонский манускрипт восемнадцатого века сохранился до наших дней, а на обложке по-прежнему был изображён многогранник.

Существование книги осталось единственным доказательством ушедшей эпохи древних аваонов. Они верили, что создание в детстве воображаемого друга становится мощным ментальным щитом, уберегающим душу от Иргерна. На страницах древней книги сохранились записи, толкующие о том, как оживить выдуманного друга и условия, при которых это считалось возможным. Основное условие — это всякое первоначальное отсутствие зла и гармония с реальностью, только благородная цель, вторым условием является человеческий образ, третьим условием — детство. Воображаемого друга мог создать ребёнок, и оживить не раньше, чем через десять лет. За это время образ выдуманного человека обрастает необходимым количеством подробных признаков, наполняется живой энергией, способной защитить. Сложно было серьёзно отнестись ко всему, о чём писали древние люди.

Обряд оживления сравнивали с обращением к Богу, просьбой послать на землю нового человека, упоминались легенды об оживших воображаемых друзьях. После этого Иргерн отступил. В конце второго века, спустя время после смерти аваонского друида, идол герзидов начинал искажать мысли людей, создававших воображаемых друзей. Причиной было пророчество о смерти Иргерна от руки воображаемого друга, как неуловимого существа для его чар. Человек, который возненавидел воображаемого друга, теряет защиту, и душа становится бессильна перед Иргерном.

Нередко Иргерн использовал воображаемых друзей, как причину для самоубийства своих жертв, внушая обманом страшные мысли. Несмотря на это, аваоны писали, что воображаемого друга ни что испортить не может, идол герзидов способен повлиять только на внешнее обличие. Воображаемых людей аваоны наделяли особыми привилегиями, ведь то, что создано ещё ребёнком, имеет чистую энергию, несмотря на мысли и фантазии в дальнейшем.

Упоминались два типа оживления — осознанное и неосознанное. При осознанном оживлении воображаемый друг появляется в первозданном облике, но совершеннолетним. При неосознанном оживлении, которым тайно дирижирует Иргерн, человек совершает те же действия, не догадываясь о последствиях. Идол герзидов взял на вооружение этот способ. Внушая жертве кошмарные мысли, демон искажает облик воображаемого друга, заставляя человека возненавидеть своё творение. Чтобы окончательно лишить жертву защиты, Иргерн оживляет существо вопреки аваонским правилам. Обезоруженная жертва уже никогда не подпустит к себе монстра, в которого превратился её защитник. Теперь, чтобы спастись от Иргерна, человек должен прислушаться к сердцу и помириться со своим воображаемым другом — наперекор устрашающим мыслям и отталкивающему облику. Нужно верить другу, а не Иргерну.

Аваоны создали обряд путешествия во времени, чтобы спасать людей от Иргерна. Этот монстр сводит жертв с ума и толкает к самоубийству, действуя через старые обиды и негатив, разрушая их ментальный щит. В зоне риска оказываются те, кто материализовал защитника, сохранив к нему плохое отношение. Единственный способ спастись — вернуться в прошлое и изменить свои чувства до того, как защитник обретёт плоть. Если Иргерн уже успел запустить случайное оживление, человеку в прошлом придётся пройти этот путь заново, переступить через страх и восстановить связь со своим другом.

Перемещение в прошлое — событие, которое не запоминается. Там можно увидеть себя в юности, но сам человек останется лишь собственной взрослой копией. По этой причине путешественнику во времени придётся заново пережить все тяготы социализации, да и сразу изменить или предотвратить ничего не получиться. Чтобы исправить плохие воспоминания о воображаемом друге и не сойти от них с ума в будущем, придётся в прошлом пройти через ловушки Иргерна и преодолеть их, не поддаваясь обману. Скверные мысли всегда эфемерны, а воображаемый друг никогда не станет творить зла, но человеческое воображение обмануть слишком легко. Иргерна невозможно убить обычным оружием — победить его можно только внутри себя.

Аваоны рассказывали: если попасть в прошлое не получается, значит человек уже был там и не сумел справиться с трудностями. Шанс только один. Древние аваоны оказались первыми, кто описал огромные расстояния от небесных светил до земли, и именно через этот звёздный свет они совершали обряды перемещения во времени.

Страшные вещи писали об Иргерне древние люди, о его свирепости, хитрости. О присутствии Иргерна говорилось, если звери в панике разбегались и прятались, когда воздух был пропитан терпким ароматом горького миндаля и сырым запахом выделанных шкур. Аваонский манускрипт был наполнен легендами о воображаемых друзьях, ставших настоящими людьми, что появлялись без крова и первый месяц существования попадали в обстоятельства, дающие всё нужное для жизни. Если воображаемый друг сам ничего не станет предпринимать в этот первый месяц настоящей жизни, то ждёт его судьба бродяги.

В книге говорилось о важном равновесии между воображением и реальностью, о том, что создание нового человека Богом возможно лишь при крайней необходимости. Ни один историк не смог бы поверить в силу таких обрядов. Именно этим аваоны поставили историю своего существования под сомнение. Манускрипт остался ценным по своей древности и уникальности. Последняя книга десятки лет хранилась в Индии, позже была переправлена в Россию. Летом две тысячи четвёртого года на аукционе в Сибири её выкупает один коллекционер. Обладатель книги осознавал, что за этим манускриптом охотились десятилетиями. Теперь его дом перестал быть безопасным местом — тень древних герзидов, чьи потомки, возможно, до сих пор живут среди людей, легла на его порог.

2 Глава

Стоял тёплый сентябрь, но город оставался чужим и нелюбимым. На душе было мрачно. Всё это время я чувствовала тяжёлое одиночество и предавалась мечтам, которым не суждено было сбыться. Шёл третий курс, и только тогда я окончательно поняла: с выбором вуза я совершила ошибку. Несмотря на то, что я была круглой отличницей, это осознание давило на меня. В такие моменты я всё чаще вспоминала своего воображаемого друга, который был со мной лет с двух. Это был длинноногий, статный юноша с необычным именем, каштановыми волосами до плеч, аристократично бледной кожей и алыми губами. В моих мыслях он всегда появлялся в синей джинсовой ветровке, таких же брюках и красной бейсболке. Всю жизнь меня преследовал его особый аромат — мятный, хлебный и сладкий. Но сильнее была его живая аура, хранившая в себе сильный дух: упрямый и хитрый, дерзкий и проницательный, покровительствующий и жадно любящий. Я всегда ощущала рядом живую, сильную душу, которая была мудрее и наглее. Это раздражало меня. Теперь, в две тысячи тринадцатом, ко мне приходит осознание: я тоже влюблена в него. Нас связывает слишком многое, а причиной всему стало моё долгое одиночество. Детство без отца, первые друзья-мальчишки и несбыточная детская мечта о братьях — всё это воплотилось в нём.

Сегодня в институте я встретила профессора Полякова. Оказалось, это тот самый дядя Лёня, наш давний сосед по двору. Помню его очень добрым человеком: он обожал возиться с детворой, угощал нас сладостями и знал бесконечное множество историй. В его доме постоянно кипела жизнь — взрослые то и дело собирались на душевные застолья. Я знала, что в те времена он часто бывал за границей, но и представить не могла, что дядя Лёня — серьёзный психотерапевт и кандидат наук, а его поездки были связаны с важными симпозиумами. Иронично, ведь я частенько шутила, что мне самой не помешал бы такой специалист. О самом Леониде Ермолаевиче я помнила немного: он был очень светлым, улыбчивым и доброжелательным человеком.

Стоило ему заговорить, как этот характерный чуть гнусноватый голос вернул меня во времена нашего соседства. Леонид Ермолаевич выглядел точно так же, как и тогда: та же аккуратная серебрящаяся седина, умение улыбнуться глазами, гладко выбритое лицо и строгий безупречный костюм. Он приехал к нам в институт, чтобы прочитать лекцию и вряд ли узнал бы меня в лицо, но заметив мою фамилию в списке, начал внимательно приглядываться. В какой-то момент Леонид уточнил, не наша ли семья проживала по такому-то адресу. Когда я подтвердила это, Леонид Ермолаевич искренне и радостно меня поприветствовал. Поразительно, но за столько лет он почти не изменился. В конце занятия он попросил меня задержаться, чтобы немного побеседовать. Я подумала, какая это редкая удача — наконец-то поговорить с профессионалом такого уровня. Мне нравилась его манера, свойственная интеллигентному, мудрому и тактичному человеку. Когда аудитория опустела, Леонид Ермолаевич сел за стол и приглашающим жестом указал на стул напротив.

— Виктория, ну расскажите мне, как ваши дела? Как поживают родные, как их здоровье? — его голос звучал вежливо и негромко.

— Всё в порядке.

Он понимающе кивнул:

— Да-а… Много времени прошло… Но я вас прекрасно помню. Сколько вам сейчас исполнилось, если не секрет?

— Скоро двадцать один, профессор.

— Батюшки, — он чуть прищурился, глядя куда-то в сторону, — как стремительно летит время, просто поразительно.

— Леонид Ермолаевич, я и не знала, что вы психотерапевт. Кажется, мне нужна помощь специалиста. Дело не только в том, что я узнала об обсессивно-компульсивном расстройстве, которое есть и у меня, и у многих в моей семье.

— Вот оно как… — профессор по-доброму усмехнулся. — И вы, стало быть, решили не откладывать дело в долгий ящик и самостоятельно себе вердикт вынесли?

— А почему нет? — я пожала плечами. — У меня все симптомы сходятся один в один.

— Вот как... И что же вас беспокоит сильнее всего? Расскажите, Виктория. Если хотите, мы можем обсудить это прямо сейчас.

— Знаете, я всегда была одна. Одиночество преследует меня сколько я себя помню. Друзей нет, хотя в детстве кто-то и мелькал рядом. Я совсем в себя не верю, да и близкие в меня никогда не верили.

— Сейчас многие жалуются на нехватку общения, такое уж время, — осторожно заметил он.

— Нет, это другое. Мне всегда было пусто. Ребёнком я часто чувствовала себя лишней, ненужной. Мне отчаянно хотелось любви, внимания и тепла, но одиночество не покидало. Росла без отца, и со временем я поняла, насколько это глубокая, незаживающая рана...

— Понимаю. В неполных семьях это частая боль. Но я помню, какими чудесными были твои детские рисунки. Может, творчество хоть немного помогало тебе справляться?

— С двух или трёх лет у меня был выдуманный друг, — начала я, — я знала, что его не существует, но представляла его рядом каждый раз, когда становилось страшно или одиноко. Это было моим спасением.

— И каким же он был, твой друг? — спокойно и с искренним интересом спросил Леонид Ермолаевич.

Я совсем не ожидала такой серьёзной реакции.

— Высокий, статный юноша. Каштановые волосы до плеч, очень светлая кожа и яркие губы... Примерно так.

— А имя… Как-то же ты его называла?

— Спектакль, — ответила я и тут же, смутившись, прикрыла лицо руками. — Это просто прозвище. Понимаете, мне тогда было немного лет.

Профессор Поляков понимающе улыбнулся и кивнул. Я добавила:

— Да, я настоящая фантазёрка. Всё детство и юность я сочиняла истории, и он был главным героем почти в каждой из них. У меня был свой мир, бесконечный сериал со множеством персонажей и сюжетных линий, тесно связанных друг с другом.

— И этот юноша, стало быть, являлся центром этой вселенной? — спросил Леонид Ермолаевич.

— Да… — я всё ещё смущённо улыбалась, чувствуя себя ребёнком.

— Ну что ты, Виктория, не нужно прятать глаза. Наше подсознание — штука мудрая, оно лишь создавало для тебя психологическую защиту. К чему здесь смущение?

— В этом году я осознала одну вещь. Раньше меня пугала мысль, что будь он реальным, он любил бы меня до безумия и не отходил бы ни на шаг. Это даже раздражало. А теперь я вдруг поняла: как бы я хотела его увидеть! Я годами чувствую его энергетику, его любовь, хоть это и звучит глупо...

— Стало быть, этот образ вам действительно необходим… — задумчиво кивнул профессор. — Виктория, а как складываются ваши отношения в семье? Неужели даже среди родственников вы не ощутили душевного тепла?

Я вздохнула нервно. Он попал в самую точку: я действительно пыталась сблизиться с дальними родными, но всё закончилось крахом. Я ведь даже не успела об этом рассказать, он догадался сам.

— Однажды я гостила у дальних родственников. Они обвинили меня в воровстве, — горько ответила я. — А потом долго смаковали, какой «неправильной» я выросла.

— Оставим пока их… — профессор отмахнулся. — Но скажите, Виктория, почему же вы чувствовали себя сиротой? Насколько я помню, родители вас любили...

— Я всегда была на заднем плане. Той самой «странной Викой», которую стыдно показать гостям. Позже у меня никак не ладилось с друзьями, а подруги рано или поздно исчезали. Я была уверена: причина только во мне.

— Видите ли, когда мы искренне верим, что причина всех неудач в нас, мы невольно транслируем это миру, — задумчиво произнёс он. — Если вы чувствовали себя «странной», то могли неосознанно дистанцироваться от людей первой, ожидая, что они всё равно уйдут. Это защитный механизм: легче оттолкнуть, чем быть брошенной. Скажите, а та Вика, которую «стыдно было показать гостям» — какой она была на самом деле? Не глазами ваших родственников, а вашими собственными?

Я молчала, глядя на свои руки. Его слова попадали в самую цель, и от этого становилось больно. Всё так же с мягкой гнусавостью в голосе и внимательным взглядом профессор продолжал:

— Вика, — он впервые за разговор обратился ко мне так просто, по-соседски, — та «странность», за которую вас стыдили, на самом деле была вашей защитой. Ваш внутренний мир, ваш Спектакль, ваши рисунки — это была крепость. И сейчас пришло время понять: стены этой крепости защитили вас от того, чтобы окончательно сломаться под весом чужих ожиданий. Вы не «странная». Вы — уцелевшая.

— Уцелевшая? — я горько усмехнулась, наконец подняв на него взгляд. — Звучит красиво, профессор. Но на деле это ощущается просто как пустота. Знаете, я ведь никогда не обижалась. Я просто делала выводы. Если все вокруг говорят, что ты «не такая», ты просто перестаёшь пытаться быть «такой».

Я замолчала, перебирая пальцами край тетради, а затем добавила:

— Вы говорите про крепость, но в этой крепости я совсем одна. Спектакль... он единственный, кто всегда был на моей стороне. Но ведь это тоже признак того, что я не справилась, разве нет? Нормальные люди находят опору в реальности, в друзьях, в родителях. А я построила себе несуществующий мир, потому что настоящий меня просто не принял.

Леонид Ермолаевич слушал меня, не перебивая, и в его глазах появилось что-то похожее на грустную гордость.

— Ваши «выводы», Виктория — это и есть ваши обиды, просто упакованные в холодную логику, чтобы не так сильно болело, — вежливо ответил он. — И то, что вы создали Спектакля — это не признак слабости. Это признак невероятной силы вашего разума. Вы не сошли с ума, вы не озлобились, вы нашли способ сохранить в себе способность любить и восхищаться кем-то, когда вокруг было только равнодушие, — объяснил Поляков.

Он заглянул мне в глаза:

— Если говорить о реальности... Мы здесь с вами сидим и разговариваем. Это реальность. Я вас вижу. И я не вижу в вас ничего, за что было бы стыдно перед гостями. Наоборот. Мне кажется, гостям было бы очень полезно поучиться у вас такой искренности.

Я почувствовала, как по щеке всё-таки поползла слеза. Я быстро смахнула её рукой.

— И что теперь? — спросила я севшим голосом. — Что мне делать с этой «крепостью» дальше?

Он встал, давая понять, что аудиторию пора освобождать, но его движения были неторопливыми.

— Ваше задание на сегодня — самое простое и одновременно самое сложное. Перестаньте делать «выводы». Попробуйте сегодня хотя бы один вечер не оценивать себя чужими глазами. Не глазами тёток, обвинявших вас в краже, и не глазами исчезнувших подруг. Просто побудьте Викой, которая любит рисовать и видит красоту природы. Этого достаточно.

Я тоже поднялась, чувствуя страшную лёгкость, будто с плеч сняли невидимый, но очень тяжёлый рюкзак.

— Спасибо вам, Леонид Ермолаевич. Я постараюсь.

— Я в этом ничуть не сомневаюсь, — он подмигнул мне, собирая свои бумаги. — И помните, Виктория: если Спектакль снова решит заглянуть к вам на чай, — не пугайтесь. Возможно, теперь он придёт не для того, чтобы спасать вас от одиночества, а чтобы просто разделить с вами радость.

Мы вышли из кабинета вместе. В коридоре института было шумно, студенты куда-то спешили, но этот шум больше не давил на меня. Профессор ещё раз кивнул мне на прощание и направился к выходу, а я пошла в сторону библиотеки, впервые за долгое время, не глядя себе под ноги. Я уже направилась к лестнице, чувствуя, как внутри медленно утихает дрожь. Но вдруг шаги Леонида Ермолаевича за спиной стихли. Я обернулась. Профессор стоял посреди пустого коридора, застыв в какой-то странной, напряжённой позе. Он смотрел не на меня, а куда-то чуть в сторону, за моё плечо, словно прислушивался к звуку, который слышал он один. Его лицо, до этого доброжелательное, вдруг стало настороженным.

— Виктория, подождите, — негромко произнёс он.

Я остановилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах промелькнуло странное выражение — смесь скрытого узнавания и тревоги. Поляков смотрел так внимательно, будто пытался разглядеть что-то в моей ауре или в воздухе вокруг меня.

— Вы точно всё мне рассказали? — спросил он непривычно сухо. — Больше нет ничего... что вас беспокоило бы в последнее время?

Я сжала лямку рюкзака так сильно, что ногти начали впиваться в ладонь.

— Нет, — быстро ответила я, лишь бы не задрожал голос. — Всё хорошо, Леонид Ермолаевич. Правда.

Профессор ещё несколько секунд смотрел мне прямо в глаза. Казалось, он хотел что-то добавить, какое-то важное предупреждение уже вертелось у него на языке, но в последний момент он словно передумал. Он едва заметно нахмурился, и этот страшный морок мгновенно исчез — перед со мной снова стоял добрый «дядя Лёня».

— Что ж, хорошо, — он кивнул, но в его улыбке больше не было прежней безмятежности. — Если вдруг появятся вопросы или что-то... изменится, — непременно обращайтесь. Мои контакты у вас есть.