Liberandum

Глава 1

За мной идут демоны,

Спи любовь моя, я похоронила тебя под грушевом деревом.

Твоя колыбель земля да ветки!

Ты оставил на моем сердце глубокие отметки.

ПОСВЯЩАЕТСЯ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЧЕЛОВЕКУ, МОЕЙ СОБАКЕ ЛЕГО. ТЫ СУМЕЛ ОТЫСКАТЬ В МРАКЕ МОЕЙ СУЩНОСТИ ДУШУ. ВЕЧНАЯ ТЕБЕ ПАМЯТЬ И СКОРБЬ. ПРОЩАЙ МОЙ ДРУГ! МЕНЯ НЕ БУДЕТ В РАЮ!

17.04.2018-07.08.2022гг

Abyssus abyssum invocate/ бездна взывает к бездне.

Точно мелкая жабенка, возмущённо раздуваю алые щёчки, крича во всю мощь тоненького, ослабшего от обиды голоса:

— Бессердечный!

Брат мальчишкой часами ревел над бабочкой, угодившей в плен кровожадному пауку! Что изменились за время его долго отсутствия. Неужели я стала ничтожней букашки, и моя боль, для него лишь белый шум?

В сердцах швыряю ничтожный плюшевый откуп, на задние сидение автомобиля, обтянутое нежнейшей черной кожей, замолкая, в гудящем раздумье:

- Разве глупая игрушка способна загладить десять лет твоего отсутствия?!

Смотрю в сытую, каменную рожу, и ничего кроме лощённого блеска и вычурного высокомерия в нем не вижу. Борода и то уложена слишком идеально. Хватит! Злюсь про себя, аж поджилки трясутся, раз ему безразличны мои мольбы. Мои, черт-побери чувства, я отрекаюсь! Мужчина за рулем отныне мне никто-шофер.

- Ты мне никто! Шофер! – Произношу тише чем планировала.

Пауза. Дождь монотонно стучит по стеклу, как пальцы во время стресса.

Его пухлые губы едва заметно дрогнули будто он сдержал… смех? Мерзко.

Спесь варварски разрывает голосовые связки, вырывая былую мягкость с корнем становиться напряженным, словно чужеродным:

- Очередное предательство!

Он плюнул мне в душу, и ждет, извинений.

А он смотрит вперед. Всегда вперед. Будто меня здесь нет, и никогда не было. И вот тогда это происходит. Не вспышка не крик. Хуже, молчание.

Напыщенный высокомерный ублюдок и глазом не ведет в мою сторону, продолжая сосредоточенно пялится на дорогу сквозь замыленное дождем лобовое стекло, впиваясь холенными ногтями в кожаный руль блестящего черного мерседеса, так, словно пытаясь вырвать из него душу! Его хладнокровное молчание, не просто триггер, атомная бомба, разебавшая мою душу на атомы!

У меня от ярости пальцы на ногах в кулак сжимаются. Обхватываю себя за плечи, тело трясет не от холода, от него. От того как между нами натягивается невидимая струна, еще не много - и лопнет или перережет нас обоих. А он словно мраморное изваяние, но все же кое-что человеческое ему чуждо, я кое-что заметила:

Мы плелись от психушки к парковке пару метров, по каменным волнам тротуарной плитки, тогда-то и подметила, как брат подволакивает за собой ногу. Высокий, сильный мужчина, с хромотой, что может быть сексуальнее.

– Давно хромаешь на левую ногу? - Интересуюсь мимоходом, а не потому, что меня волнует его несчастная жизнь!

- Ой! – язвительно бросает, - оглядывается на меня, касается растирающими движениями бедра, - а мы и забыли, да? – Голос мягкий почти ласковый, но с претензий, будто я должна помнить все его болячки!

Но от этого только хуже, я молча надуваю губы, не поддаваясь на бессовестную провокацию:

— Обещал забрать меня! — Швыряю ему в рожу клятву, данную им, только он так и не рискнул воплотить ее в жизнь. Слова тут же растворяются в воздух пропитанном бензином, оставляя горькое эхо невыполненного долга. Обида, ютившаяся в моем крошечном юном сердечке десяток лет, наконец врывается наружу неконтролируемой яростью!

Не дожидаясь ответа, распахиваю дверь и на полном ходу автомобиля, под жалобное визжание тормозов, прямиком вылетаю на оживлённую проезжую часть. Выскочив на свежий воздух, мчусь со всех ног к пирсу. Острая галька намертво вонзается в тонкую подошву кед, разрезая ступни до крови. Несмотря на жуткий дискомфорт, выдохнула я, когда ухватилась взмокшими от бешенства ладонями за холодную сталь ограждения!

Небеса с редкой проседью рваных облаков, громоподобным рёвом извергают леденящий ливень. Завывает колючий весенний ветер, пронзая резкими порывами найковский дождевик, заставляя трястись от холода искалеченное правдой тельце! Закат, истекающий лиловым багрянцем, безжалостно топит ярко-красное солнце, вместе с последним бликом надежды за кровавой кромкой ноющего в ушах холодного моря. Позади меня, неторопливо возникла высокая сутулая тень Бишли. Опершись поясницей на штакетник, его истерзанный рутиной и усталостью голос небрежно полился какой-то болезненной ломотой по моим ушам:

- Ты бы не хотела.

Вот теперь точно становиться не по себе, его тяжелый взгляд точно тупое лезвие оставляет на мне болезненные рваные раны.

— Понятие не имеешь, чего я хочу. - Огрызаюсь, с манерным фырканьем, обиженно скрещивая руки на груди.

- О нет, - Надменно ухмыляется, - я знаю о твоих желаниях. Если думаешь ложь о потери памяти спасет, ошибаешься! - Злобно шипит в ответ.

Сказанное братом срывается с губ с щемящей сердце ненавистью, невольно заставляя мою душонку испуганно трепыхаться под ребрами, будто та нарочно обнажилось перед холодным, разъярённым ветром, взбрасывающий к смоленым небесам соленые морские волны!

7 лет назад врачи добавили в моей скромный словарный запас очередное заумное слово «Диссоциативная амнезия»: — Это был несчастный случай..., - Удивленно оправдываюсь перед гадом. Жаль взгляд не умеет резать, так бы и располосовала его симпатичную морду на лоскутки.

- ну да, - буркнул совершенно безучастно, глядя на меня сквозь хитрый как у лиса прищур.

Длинные мужские пальцы с лёгкостью проскальзывают в заполненный дождевой водой карман коричневого клетчатого пиджака. Из-под которого торчит велюровая горловина облегающей водолазки, удачно подчёркивающая накаченную, взмокшую грудь хозяина, та аккуратна, заправлена в кремовые классические брюки. Ювелирно вынув недавно открытую пачку Philip Morris, безразлично подытоживает:

- Не драматизируй! – Перекладывая сигареты в задний карман брюк. – Забыла в какой я заднице ягодка?

Мои воспоминания буквально въедаются в уставшее лицо старшего брата, старательно конструируя чуждые мне черты во что-то знакомое, но тщетно.

За десять лет Блер сильно изменился. От худощавого долговязого мальчишки с серо-зелеными глазами на выкат и слащавой физиономией ни осталось и следа. Детский румянец давно спал, обнажив высокие точеные скулы, а нежный бархат кожи намертво скрыла грубая медная щетина, превращающаяся в крепкую бороду. Отребье брат сменил на изысканные и модные костюмы, культурная и лаконичная речь вытеснила нецензурную брань, став убедительной и до неприличие высокомерной, ведь он, в отличие от своей необразованной семейки известный детский психолог в большом городе. Но вот взгляд, взгляд остался прежнем осуждающим и наглым, как и манера общения, нисколько не трансформировавшая за долгое время его отсутствия, вся та же требовательность и жесткость. Мне хватила пятнадцати минут, с момента нашей встречи разгадать его подгнившее я.

Будто прошла целая вечность…

- В какой? – Уставляюсь на бледную рожу брата огромными растерянными глазами, полные абсолютного непонимания.

Взгляд Бишли взволнованно метнулся от меня к пирсу, оттуда перекинулся на случайных прохожих, ютившихся под широкими зонтами, выворачивающимися от лихих порывов ветра, с любопытством разглядывающие потрясающий мерс, «диковинная штучка для столь бедного и дикого Кроус-Бик». Брат затеребил идеально уложенные волосы, слипшиеся от воды. Лоб сию же секунду располосовало паническое недоумение, поджавшее уста в едва видную бледную линию.

Будто ютимся на крошечном куске льда посреди бескрайнего океана, и от его ответа зависит наша дальнейшая судьба, удивляюсь про себя, выхватывая с алого горизонта растерянный взгляд брата.

Сквозь идеально отшлифованную улыбку, хлестко летит мне в лицо:

- К чему этот спектакль Ия? – Произносит блондин с отрезвляющей холодностью. Только прищуренный, напряженный взгляд выдает истинные намерения статного на первый взгляд уверенного в себе мужчины, и те отнюдь не благочестивые. - Хочешь выставить меня перед людьми мразью, кинувшей бедную крошку на попечительство сумасшедшей старухи? — Полосуя меня на живую, стальным, как скальпель патологоанатома, голосом. - Тогда и я расскажу о твоих демонах Ия.

Мы ушли под воду! Где от смерти тебя отделяет всего один вздох. А я глотнула полные легкие воды.

Ливень с надрывным ревом, срывается с небес напоминая острейшие иглы. Стальной гул, ни на секунду не заглушает голос Биша полный отчаянья и боли.

Я словно пригоршню песка проглотила, во рту все связало и слова скомкались в один не понятный гортанный звук:

- Демоны? - С шумом сглотнула сухой ком вставший в глотке, - сума сошел?

— Мы сошли, — отрешенно поправляет меня, выдерживая паузу, что не сказать, шутит он, или уже отдался всей сумасшедшей красе безумия.

За шиворот ручьем льется дождевая вода, а рядом с ним радость от встречи омрачена, необъяснимым ужасом, проникающий под кожу, отзывающаяся страхом в каждой несформировавшейся мысли о помощи, в каждом не издавшемся писке, осевшим на оледенелых губах, словно я смотрю в глаза своему убийце.

Его идеально выщипанные брови вновь грозно сдвинулись, и он продолжил: — Все мы Ия. Порой кажется, только Аграт сохранила трезвость. - Энтузиазм в его голосе бесследно исчез, оставив после себя гнетущие давление. Благодаря натренированным мышцам лица, моя челюсть лишь немного приоткрылась от удивления, а не отвалилась к чертям!

- Все еще вместе? – Горестно подмечаю.

— Она изменилась, — успокаивает Биш. — Да, я тоже, — отчужденно добавил, лаская блуждающим взглядом штормовые волны, бьющиеся над седой гладью ревущего моря.

— Не очень-то вериться, — безинтересно брякнула, приглаживая сбитые ветром каштановые кудри, от дождя превратившиеся в воронье гнездо.

Закинув широкий, аристократичный подбородок на плечо, устремляет взгляд сквозь мое пылающее обидой личико, далеко на юг, словно передним жалкий призрак прошлых лет.

- Не хочу надолго задерживаться здесь. – шепчет, подслащивая пухлые уста обаятельной ухмылкой.

По загривку заносились мурашки от натянутой улыбке молодого мужчины, блаженно растекшейся по моей душе.

На секунду кажется: я в силах забыть о детских обидах, болезненно тлеющих в груди, и отдаться вспыхнувшему, жгучему желанию прильнуть в братские объятья. Но я вовремя подпираю склонившуюся на бок балку, давно заменившая стан, и гордо отстраняюсь в сторону. Между нами, не просто пропасть длинною в десятилетие, между нами, целая жизнь и его безразличие.

Взгляд потяжелел от слез, предательски пробивающиеся сквозь длиннущие ресницы, заставляя меня опустить голову.

- Скоро все закончится! — Смягчит наконец командирский тон.

— Что? — с напряжённым интересом переспрашиваю, что это у него все закончиться? С трудом сдерживая накатившие воспоминания, гроздями сыплющиеся с щек, смущенно пряча подрагивающие уголки губ за тонкой ладонью!

— Бездна взывает к бездне, — озабоченно произносит, швыркая носом, крутит им по сторонам, и моя - уже откликается. Настало время тяжелых решений Ия, но я справлюсь, - а затем его рука как не в чем не бывало холодно касается моего плеча. Оставляя мне выжженное безродным огнем поле, для размышления над его очередным бредом.

***

Колеса автомобиля мелодично зашуршали по гравию, и мы заехали на неухоженный газон у дома. Пожухшая с того лета, трава вытянулась за теплую зиму, и сквозь сухую безжизненную солому начали пробиваться сочные зеленые побеги, усердно рвущиеся к теплому весеннему солнышку.

Наши взгляды случайно столкнулись на зеркале переднего вида, мы молча признаем обоюдное отвращение после двухчасовой беседы по пути домой, пряча глаза в самообмане пустых надежд, мол все еще ценим эту чертову жизнь.

Я уж точно нет…

Дверные ручки щелкнули, и каждый выходит со своей стороны. Не успели выбраться из автомобиля, к нам на всех парах мчится «дойная корова» в шикарном черном кожаном плаще, отвратительно плохо скрывающем болтающиеся до небольшого животика два бидона вместо аккуратной женской груди!

- Бишли! – Радостно вскликнула Аграт, повисая на шее женишка, утапливая физиономию любимого в слащавых поцелуях. – Какой ты мокрый!

- Привет, Фаер! – Меня свалила на землю бросившаяся под ноги черно-белая старушка бордер-колли с красивым ярко-рыжим пятном на левом ухе! Та приветливо машет облезлым хвостом, с любопытством тыча мокрым носом в мягкую лапу новой плюшевой игрушки. Собачья шерсть кое где безобразно скаталась и пахнет мокрой псиной, а с боков и вовсе отсутствует. Я слежу за своей дворняжкой, но эта дама свободная птичка и частенько таскается с местными беспризорными кабелями.

- Возле моря разыгралась непогода, - жалуется блондин, приобняв белобрысую курву за тонкую талию.

А мне остаётся растерянно крутить в руках кусок набитого плюша, рассуждая про себя:

Будь мне десять, я описалась бы от восторга! Но мне на секундочку почти семнадцать, и белоснежный медведь с розовым пузом и умилительным бархатным сердечком вместо носика, подаренный братом, увы и ах, ничего, кроме разочарования, не приносит!

Деревянная дверь заскрипела, и на ветхую веранду, опираясь на старую сухую палку, заменяющую пожилой женщине трость, выкатилась в заношенном темно-бордовом халате пузатая Нола – моя бабка. Сурово сверкнув серыми глазищами, громко скомандовала, будто повелительница стихий: - А ну домой! Сейчас начнется ливень!

Скупой рукой вечернее небо усыпано малюсенькими блеклыми звездочками, скрывшиеся от глаз за тяжелой удушливой пеленой грозовых туч. Вдали громыхает гром, а под ногами от ветра стелется влажный, давно некошеный газон. От непогоды в центре мы скрылись в доме, а что, если шторм настигнет нас в ветхих стенах укрытия?

В детстве Нола баловала нас с братом одной мрачной историей: - Сотню лет назад, наш не суеверный народишко гурьбой кинулся в местную церквушку просить батюшку, как сейчас помню его фамилию – Зайтке, осветить кукурузные поля, на которых возведена наша деревушка со школой и госпиталем. Бедняги устали от разной чертовщины, происходившей в городке. Все из-за людской злобы, – с недоброй ухмылкой добавила бабка, – виной тому каменный дом на холме, по одной из легенд построенный за одну ночь темными силами. Какие только истории не складывали старожилы Кроус-Бик о таинственной дьявольской постройке, мол в нем вместо пола огромная дыра ведущая в преисподнюю, а по другой в подвале заточен сам Сатана. Много чуши слышала, и все же отрицать проклятье этого дома не стоит. О чем говорит сложная судьба Браш, проживающая на данный момент в убежище дьявола, их драма без лишних слов достойна экранизации.

А вот у подножья, дома возводили строительные компания, поэтому картина обстоит не лучше, каркасные старые халупы. Вторые этажи заливает дождями, первые тонут в канализационных стоках.

Начесывая Фаер разодранное в неравном бою с лисицей ушко, то и дело ловлю на себе вопросительный взгляд белобрысой крысы.

- Хочешь поговорить, подойти?! — Размышляю про себя я. А пялиться на людей, выпучив глазищи, дурной тон! Поднимаюсь с колен, хлопая себя по бедру: - Пойдем, девочка! — Ласково зову собачонку, и та следует за мной в дом.

Взгромоздив на ступень веранды носок промокших кед, под ногой истошно взвыли старые неотесанные деревяшки. Не спрашивая меня, хочу того или нет, мою голову насильно пронзает очередная вспышка тягучих и болезненных воспоминаний, утаскивая глубоко в прошлое.

Мой рассудок вынимает из глубин память один яркий кусок за другим, безжалостно надавливая на болезненную рану, с трудом покрывшуюся кровавой корочкой, словно не позволяя забыть то, от чего не спасла амнезия: 1, 2, 3...

Один.

Кухня.

Два.

Глаза жжет от копоти старых сковородок с пригоревшей глазуньей. Я сижу на стуле, прижав к обнаженной груди ногу, закинув на коленку подбородок.

Три…

Распущенные волосы щекочут замерзшую спинку, продуваемую тонкими струйками сквозняка, тянущегося из рамы, стискивающая цветные стеклышки смальта, уложенные в замысловатые ассиметричные фигуры.

- Тупая ты обезьяна, девчонке в школу! — Из спальни соседа Стива, живущего в доме напротив, бурчание бабули доносится до меня рваными несформировавшимися кусками. - Что скажут учителя, увидев замарашку в умат! — Разгневанно заканчивает она.

Я постукиваю подушечкой большого пальца по теплому фильтру сигареты, сжатой между указательным и средним, пепел сыпется на уложенный несколькими месяцами ранее дубовый паркет. Я выпала из реальности на день или два? В голове липкая кашица, я затягиваюсь по-взрослому, выпускаю в холодный воздух пару широких никотиновых колец, медленно тающих в смраде горелых яиц.

Рассвет медленно пробирается в «капище» на мрачных стенах оживают игривые тени. Я поднимаюсь со стула придерживаясь за хлипкую спинку, ноги дрожат от холода и перенапряжения, будто я только, что пробежала чертов марафон, сука! Где-то раздается громкий хлопок, насильно взывающий к реальности, я роняю взгляд на разбитые в кровь колени, отдавая себе полный отчет, моя жизнь никогда не будет прежней.

- Пару засосов никто не заметит, — цинично заявляет второй, его я слышу отчетливей. В груди опять начинает ныть сердце.

Запрокинув голову назад, потираю раскрашенную фиолетовыми синяками шею с отпечатками пальцев Уокера, та же картина на груди и бедрах.

Все же сколько я провела времени в этой чертовой темнице? На мой вопрос негласно ответит бабуля, ее фальцет ударил по мозгам прежде, чем мерзкая коричневая физиономия проскользнула через разноцветный звенящий стеклярус, болтающийся в кухонном дверном проеме:

- Ни на день тебя оставить нельзя! — Недовольно обжигает меня взглядом, обходит сбоку, усаживаясь за мной на краюшек высокого мраморного стола, тяжело вздыхает: - Ну что, — ее рука милосердно падает на мое плечо, сдавливая ключицу до боли: - Поздравляю, девственность терять всегда больно!

Меня рвет на куски от желания взглянуть в ее бессовестные лживые глаза, еще цвета морского океана. Только я заведомо знаю, их давно сожрало безразличие. И в ее чертах, отныне я не обнаружу ничего родного. А значит последние крохи сил, приберегу для попытки побега, и молча соглашусь на безапелляционное заявление бабки. Нола старше и опытней, а значит, в ее словах присутствует долька истины, и «девственность терять больно!»

Я тихонечко захлебываюсь слезами от резких приступов колющей боли внизу живота. Все же, не так я представляла первый опыт. Картина, сложившаяся из сочных вкусных рассказов одноклассниц, на деле оказалась лакмусовой бумажкой, спрятавшей под ярким окрасом чистейшую ложь и вымысел. Из меня выбили душу, порвали в нескольких местах, унизили, уничтожили! Как мерзко и прискорбно ни было от данной мысли: «Я не хочу быть женщиной!» Ага, конечно… Надеюсь, вскоре перестанет жечь клитор, сколько бы раз ни пыталась пописать, ничего не выходит, несмотря на ежесекундные позывы мочевого пузыря!

Явь безобразно мощно давит со всех сторон: от деревянных стен, покрытых ярко-оранжевой огнеупорной краской, до высокого беленого потолка. Зато внутри всё распирает с такой мощностью, что плакать хочется, а слез не сталось, я всё выплакала, выстрадала, вымолила и осталась Богом не услышана! Следом из спальни выперся сам хозяин дома. Довольно высокий мужчина в возрасте, обремененный огромным сальным животом, свисающим на длинные узкие трусы в синею клетку. Грудь волосатая, башка яйцевидная, а на лысой макушке кепка с эмблемой бейсбольной команды «Мейпл Лиф». За местных он не болел, да их и не было! — Отойдёт! — Прочищая глотку, хрипит Стив, направляясь к конфорке, выключает огонь. Яйца превратились в горячие полыхающие угольки. — Это трава, — хихикает, — никто от нее не умирал!

Моя бабка еще ничего: стройная, с красивыми рыжими волосами и изредка появляющейся на пухлых устах обворожительной улыбке. Что ее тянет к этому монстру, я понятия не имею! — Пойдем, Ия, — Ругаясь та шепотом, небрежно взяв меня под руку, всучивает маечку, прихваченную из спальни Стива. — Успеешь на второй урок!

Более двух месяцев мои легкие не тухли от углекислого газа и плесени в углах, старых высоких потолков обители зла и порока. Зайдя в дом, мое тело невольно стиснули траурно-белые стены узенького коридорчика. По обеим сторонам намертво вкручены готические стальные крючки с козлиной рогатой мордой Бафомета, с небрежно накинутой на них верхней одеждой. Чуть дальше в глаза бросается массивная дубовая винтовая лестница на второй этаж, туда-то, не раздеваясь, шмыгнул Бишли, протащив следом за рукав садомазохистского плаща свою «суперзвезду».

Скинув парадные «тапки», по-хозяйски прошлепала в затоптанных носочках направо в гостиную, обнаружив там шикарнейший праздничный стол с белой кружевной скатертью и разными яствами, крепкой выпивкой и кучей соленых закусок! — М-мм! Тяжело сглатываю образовавшуюся во рту слюну. Видимо, бабка действительно рада приезду долгожданного внука. Жаль, не внучки. В юности я предоставила ей немало хлопот, и, будь ее воля, та давно утопила бы меня, как котенка. В нашем случае далеко идти не придется, на заднем дворе дома старый колодец.

Нола — Люциферианка. Батюшки свет, совсем из башки вылетела приверженка виккианства. Все же ей стоит отдать должное, та отправила меня в психушку! Несмотря на ее единственный благородный поступок, бабушка она отвратительная! Жадная, грубая, да и словно люблю для нее нечто чуждое и непонятное. Сама невысокая, пухлая старушенция с парой грыж в позвоночнике, мешающих ее нормальному существованию! Изредка оставаясь на ночевку в ее доме, меня по традиции в четыре утра будят душераздирающие охи-ахи Нолы, та усердно растирает свои локтевые суставы разными разогревающими мазями, надеясь спастись от артроза. После ковыляет укладывать пепельно-черные пакли в строгий пучок к старому жуткому трельяжу, в отличие от тумб по бокам, ящик в центре закрыт на ключ. Чего греха таить, приходилось шарится в вонючих тряпках бабули в поисках мелочевки, ей-то она не нужна, а мне пригодится на какие-нибудь вкусняшки. Деньги-то она мне не дает!

Бабка частенько забывает о вставной челюсти, болтающейся в стакане с протухшей водой, спрятанном на одной из пустых полок в ее красивом резном шкафу. Умелое произведение стоматологов превращает десны бабули в кровавое месиво, впрочем, оно ей ни к чему, улыбается она все равно редко. Стоит привести себя в порядок, прежде чем усесться трапезничать, размышляю я, осматривая на себе потрепанный дождевичок, между прочим, доставшийся в наследство от брата. На подкладке иметься пара дыр, заштопанные в страхе детской ручонкой Бишли во избежание очередного наказания от Нолы! Лестница скрипит, сколько себя помню, 1 ступень, 2, 3...

Не счастливый декабрь, — во весь голос причитает Нола, — я не счастливая, — тяжело вздохнув, бьет меня по лбу, — Бестолочь! — Сердито хмурит тяжелые посеребренные брови. — Не дергайся!

Бабулю раздражает мое беспричинное болтание ногами. А я лишь избавляюсь от внутреннего напряжения. За год до кончины матери нам частенько приходилось посещать это неприятное заведение, пропахшее хлоркой и смертью. Я знала, как пахнет смерть, хоть мать и умерла дома в своей постели, от нее долгое время несло химозными медицинскими препаратами, теми, что продают в аптеках в психоневрологическом отделении, этажом ниже. Мы сейчас на четвёртом. Отодрав занемевшую задницу от жесткой сидушки стального стула, разворачиваюсь и прилипаю носом к покрытому инеем голубоватому окну, невообразимо нежно подсвечивающийся пунцовыми лучами оранжевого солнца, лениво выползающего из-за горизонта. Крупные хлопья снега насмерть разбиваются об стекло, укрывая холодными тельцами мертвый зимний сад: из-под снежных шапок торчат зеленые колючие лапы высоченных елей и душистых пихт. Под тяжестью белого пушистого покрывала скукожились худощавые туи, а кусты можжевельника погребены под массивными сугробами, высунув из-под них пару лысых веток в надежде быть увиденными и спасенными. Возможно, во всей этой первобытной красоте есть что-то потрясающее и душещипательное. Но я слишком напугана, как бы ни старалась изображать храбрую девчонку, у меня трясутся коленки, ведь причина для паники у меня есть, по словам Нолы, у меня лунатизм. Болезнь матери началась с того же!

- Додумалась лобзаться с выпускником в фойе школы, идиотка! - Со злостью плюётся старуха, к счастью, коридор пуст, и моя уничтоженная в пыль самооценка остается в безопасности! – тебе еще 4 года учиться, а у меня нет денег на репетиторов, а главное, напрочь отсутствует желание переводить тебя на домашнее обучение! - Строга, произносит та. - Мне достаточно видеть твою рожу на выходных!