Красная чума

Глава 15

Вера успела сделать два шага в ельник, прежде чем Климов поднял ладонь.

Она остановилась, наклонившись, чтобы не задеть нижние ветви. Снег под тонкой верхней коркой оказался мокрым и рыхлым. Сапог ушёл почти до щиколотки, холодная вода сразу нашла шов у носка. Еловая лапа, тяжёлая от снега, ткнулась в щёку колючими концами. Вера не отстранилась: за ветвями, между чёрными стволами, оставался узкий просвет на техническую дорогу.

Климов показал двумя пальцами влево, потом вниз. Нина без звука присела за поваленной елью, придерживая рукой аптечку, чтобы металлические застёжки не стукнули о коробку переносного приёмника. Эстер прижала непромокаемую папку к груди и подтянула полы шинели поверх неё. Бумага под тканью тихо шуршала, и Вера увидела, как Эстер замерла, сжав губы, пока звук не исчез.

С дороги донёсся скрип.

Он тянулся ровно, с короткими провалами на неровностях и плотными рывками, когда полозья проходили через примёрзшие колеи. Не железнодорожный звук, не тележка на колёсах. Дерево и металл шли по утоптанному снегу, медленно, с грузом.

Климов лёг на живот, раздвинул низкие ветки и посмотрел. Потом, не оборачиваясь, указал Вере место чуть правее. Она опустилась рядом, почувствовав под ладонью холодную мокрую кору. В просвете виднелась только полоса дороги: снег на ней был серее, чем вокруг, перемешан с песком, хвоей и мелкой щепой. По краям стояли обрубленные кусты. Кто-то недавно расчистил ветви, небрежно, широким лезвием или топором.

Сначала показалась рука в серой перчатке.

Она держала ремень, натянутый к тележке. Потом из-за ствола вышел человек в тёмном ватнике и капюшоне, натянутом низко. Лицо закрывал воротник и тень от меховой опушки. Он шёл боком, проверяя взглядом дорогу впереди и лес по обеим сторонам. В его движениях не было спешки, но каждый шаг приходился в заранее выбранное место.

За ним, согнувшись над ремнём, шёл второй. Он толкал небольшую грузовую тележку на полозьях. Тележка была низкой, с широкой деревянной рамой; поверх неё лежал влажный брезент, перетянутый ремнями. Под брезентом угадывались два разных объёма: длинный плоский и более высокий, угловатый. На заднем краю, не укрытый тканью, стоял деревянный ящик с тёмными потёками по бокам. Рядом был закреплён металлический контейнер, похожий на санитарную тару, с крышкой, стянутой проволокой.

Тот, кто шёл впереди, остановился у вырубленного куста. Второй тоже встал, не отпуская ремня. Они не обменялись ни словом. Передний присел, провёл перчаткой по снегу у правой обочины, поднял что-то маленькое — щепку или кусок льда — и отбросил в сторону. Потом повёл рукой.

Тележка двинулась дальше.

У толкавшего на левой кисти поверх перчатки была намотана светлая бинтовая полоса. Она потемнела у большого пальца, но Вера не могла различить, от сырости ли, от грязи или от крови. Человек кашлянул один раз, глухо, в воротник, и продолжил идти тем же темпом.

На брезенте, возле переднего ремня, белела трафаретная маркировка. Вера успела разобрать только крупную букву, возможно «Н», и наклонную черту под нею. Брезент качнулся, закрыл надпись складкой, и тележка ушла за поворот.

Скрип полозьев ещё некоторое время проходил по лесу. Он делался тише, но не сразу исчезал: дорога уходила между стволами и неровностями, звук отражался от мерзлой земли, от нависающих ветвей.

Климов не шевелился.

Вера почувствовала, как в сапоге растекается холодная вода. Нога начала неметь. Она медленно перенесла вес на колено, стараясь не хрустнуть настом. Рядом Нина сидела неподвижно, опустив голову; ремень аптечки был обмотан вокруг запястья. Эстер закрыла глаза, но не от страха — слушала.

Когда скрип превратился в едва различимый шорох, Климов поднял два пальца и снова опустил их. Ждать.

Прошла минута. Потом ещё одна.

Лес не вернулся к обычной тишине. Вера различала капли, падавшие с еловых лап, слабое потрескивание коры на морозе, далёкий стук ветки о ствол. Но дорога оставалась чужой линией среди леса. Её чистили, по ней ходили, груз везли не наугад и не один раз.

Наконец Климов медленно повернулся к ним.

— Не вставать резко, — сказал он почти без голоса.

Нина первой проверила аптечку. Потом коснулась кармана, где лежал приёмник, и качнула головой: всё на месте. Эстер расправила шинель над папкой.

Вера посмотрела на дорогу.

— Если они идут по Н-2, это первое подтверждение, что вывод действует сейчас.

Климов глянул на неё коротко.

— Это подтверждает движение. Не назначение груза.

— Я знаю.

— Тогда не будем делать вид, что знаем больше.

Он говорил ровно, без упрёка. Вера кивнула. От усталости ей хотелось ответить быстрее, жёстче, чем следовало, но Климов был прав. Брезент, ящик, контейнер, бинт на руке — всё это складывалось в картину, но картину нельзя было подписывать раньше времени.

— Нам нужен след, — сказала она. — И маркировка, если она повторится.

Климов осмотрел ельник, затем дорогу, уже пустую.

— Пойдём параллельно. По колее не лезть. Дистанция — не меньше двухсот шагов, если лес позволит. Никто один не идёт. Ничего на дороге не трогать. Откроется место — уходим в сторону, не спорим.

— Поняла.

— Нина в середине. Эстер после неё. Вера, за мной. Смотрите под ноги. След — не маршрут.

Вера поправила ремень карабина, поднялась медленно. Колени затекли, на ладонях осталась смола. Под шинелью неприятно сжался пустой желудок. Она не могла вспомнить, когда в последний раз ела не на ходу и не потому, что Нина смотрела. В горле стоял сухой привкус железа.

Нина, заметив, как Вера задержалась, подала ей маленькую флягу.

Вера покачала головой.

— Потом.

— Сейчас один глоток.

— Не надо.

Нина не убрала флягу.

— Это не обсуждение.

Вера взяла её, сделала короткий глоток. Вода была ледяной, пахла металлом и шерстью рукавицы. Она вернула флягу.

— Достаточно.

Нина убрала её в карман.

— Если начнёт мутить, скажешь.

— Скажу.

Климов уже двигался вдоль дороги, не прямо, а по дуге через густые ели. Он выбирал места, где снег был нетронутым, но не слишком глубоким; обходил сухие ветки, не поднимал головы без необходимости. Вера шла следом, держась за мокрые стволы. Еловые сучья цеплялись за шинель, за ремень оружия, за край блокнота в нагрудном кармане.

Дорога оставалась справа. Иногда она исчезала за плотной стеной хвои, и тогда Вера слышала только едва заметный скрип удаляющихся полозьев. Иногда между стволами открывалась её короткая часть: свежая полоса утоптанного снега, две гладкие борозды от полозьев и частые отпечатки сапог. Следы были чёткими, не занесёнными. По Н-2 ходили недавно — возможно, всю ночь, возможно, с рассвета.

Через несколько минут Климов остановился у старой сосны, на коре которой темнел прямоугольник соскобленной краски. Он показал на дорогу.

Там, где снег был плотнее, Вера увидела следы ещё одной тележки. Они шли навстречу тем, что оставили люди впереди: старые, подмёрзшие, частично забитые снегом. Значит, путь работал в обе стороны. Не один рейс, не случайный перенос.

Эстер подошла ближе, не пересекая открытый участок.

— У них разные полозья, — тихо сказала она.

Вера посмотрела.

— Откуда видно?

Эстер указала на борозду.

— Эти шире. И край зубчатый. Там, где тележка впереди прошла, след гладкий. Старая шла с повреждённой накладкой или с другой рамой.

— Это факт? — спросила Вера.

— Да. Всё остальное — предположение.

Климов тихо выдохнул, одобрительно, но ничего не сказал.

Они продолжили путь.

Лес постепенно менялся. Молодые ели кончились, пошли старые, редкие, с длинными голыми нижними стволами. Между ними лежали серые валежины, заваленные снегом. Под ногами появились полосы жёсткой земли, промёрзшей и скользкой. Просека поворачивала к северо-западу, и дорога теперь проходила ниже, в неглубокой ложбине. Из-за этого группу не было видно с неё, если не подойти к самому краю.

Климов остановил их возле низкого выворота.

Вера присела, глядя поверх корней.

Впереди, шагах в ста пятидесяти, лес расступался. На небольшой площадке стоял навес. Он был собран из потемневших досок, когда-то ровных, теперь разбухших, с чёрными потёками по торцам. Крыша просела с одного края под старым снегом. Два столба торчали у входа; между ними провисали остатки провода, обрезанного и скрученного в тугую петлю. Под навесом виднелся деревянный настил, очищенный от снега. На поперечной балке висел ржавый крюк, толстый, с налипшей бурой коркой.

Слева от настила была вкопана короткая стойка с ручной лебёдкой. Рукоять откинули вверх. Рядом лежал блок с зажатым в нём обрывком промасленного троса. На площадке было достаточно места, чтобы развернуть тележку или подтянуть её под крышу, укрыть груз, перетянуть ремни, перевесить ящики.

Тележки нигде не было.

Вера увидела только её след: две свежие борозды пересекали площадку, огибали настил и уходили дальше, за навес, где дорога скрывалась за плотной группой елей. Значит, люди не остановились здесь надолго. Возможно, проверили что-то. Возможно, сменили крепление. Возможно, навес был просто промежуточной точкой, привычной частью пути.

На краю площадки лежали срезанные ветви, сложенные в низкую кучу. Их срезы были светлыми, свежими. Возле одного из столбов чернела зола. Она не дымилась, но сверху ещё не успела затвердеть снежной коркой. Ветер донёс слабый острый запах. Хлорка или известь. Под навесом на досках белели неровные сухие полосы.

Климов поднял кулак.

Все замерли.

Он смотрел не на навес, а дальше, туда, куда уходили следы. Вера напрягла слух. Скрип полозьев не слышался. Ни шагов, ни голосов. Только где-то в лесу одиночная сойка сорвалась с ветки и улетела, хлопнув крыльями.

Климов повернулся к Нине.

— Риск?

Нина смотрела на настил.

— По воздуху ничего не оценивается. Но там могут быть следы обработки. И то, что оставили на досках, лучше считать опасным, пока не доказано обратное. Не касаться. Не наступать, если можно обойти.

— Люди?

— Не вижу.

Климов помолчал.

— Быстро. Сначала периметр. Потом смотрим, что можно увидеть с края. Вера, Эстер — со мной. Нина, контролируй подход и не заходи на настил.

Они вышли из укрытия по одному.

Открытая площадка сразу показалась слишком светлой. Снег здесь был истоптан, перемешан с золой и щепой. Вера держалась ближе к краю, где из земли торчали корни и старые пни. Она не смотрела под крышу прямо, пока не заняла место у боковой стенки. На мокрых досках висели потёки старого дёгтя. Из щелей тянуло холодом и древесной гнилью.

На дальнем столбе, под слоем облупившейся краски, была прибита деревянная табличка. Одна сторона её потемнела настолько, что буквы почти исчезли. С другой всё ещё проступали чёрные знаки. Верхняя строка была выжжена старым немецким шрифтом, нижнюю нанесли позже, кистью, поверх серой краски.

Эстер наклонилась, не касаясь таблички.

— «Umschlag», — сказала она.

— Перевод, — попросил Климов.

— Перегрузка. Технический термин. Здесь груз передавали, меняли направление или способ перевозки. Ни о содержимом, ни о владельце это не говорит.

Вера всмотрелась в нижнюю строку. Краска треснула, часть букв стёрлась дождями и снегом. Но «Н-2» различалось ясно. Перед кодом стояло что-то вроде «сев.», после — две цифры, возможно номер участка. Над ними карандашом, почти исчезшим, был проведён косой крест.

— Поздняя надпись? — спросила Вера.

Эстер кивнула.

— Советская. Краска другая, сокращение тоже. Немецкое слово старше. Но навес использовали после войны, это видно.

— Как долго?

— Не могу сказать.

Климов прошёл вдоль навеса, не касаясь стен. У дальнего угла стояли три пустых ящика. Два были без крышек, третий закрыт наполовину, с расщеплённой доской сбоку. На одном ящике имелась немецкая надпись, перекрытая тёмной советской печатью. На другом виднелась только выжженная цифра «4».

Вера почувствовала, как усталость на секунду отступила. Порядок вещей был важнее ощущения. Табличка, лебёдка, очищенный настил, следы полозьев, срезанные ветви. Н-2 не был заметкой на Wegkarte и не был старым обозначением, которое пережило себя в папке. Он действовал.

Она вынула блокнот, прикрывая его ладонью от мокрого снега, и быстро записала: «Навес. Нем. Umschlag. Поздн. сов. Н-2. Лебёдка. Настил обработан. Следы полозьев свежие. Движение в обе стороны».

— Вера, — тихо сказал Климов.

Она закрыла блокнот.

— Я на месте.

Он указал ей взглядом на ящики.

— Смотреть можно. Руками не брать без Нины.

Нина стояла у входа, наблюдая за дорогой. Она обернулась.

— Перчатки у всех есть. Но сначала покажите, что именно.

Эстер обошла ящики по сухому краю настила. Вера двинулась за ней, тщательно ставя сапоги на серые доски, где не было белых полос. Под настилом темнела земля, прикрытая старой хвоей. Она заметила, что один ящик, закрытый наполовину, стоял не прямо на полу: под него подложили две рейки, чтобы не тянул влагу.

— Там есть бумага, — сказала Эстер.

Вера увидела её не сразу. Между боковой стенкой ящика и отломанной доской был зажат узкий клочок плотной серой бумаги. Он выглядел как обрывок упаковочной бирки, промокший по краям. На нём темнел след от проволоки.

— Не тяните, — сказала Нина.

Эстер замерла.

Нина подошла ближе, оставаясь на краю чистой доски. Достала из аптечки свёрток с перчатками, надела новые поверх своих шерстяных. Потом дала одну пару Вере.

— Только бумага. Ящик не трогать. Если зацеплена — оставляем.

Вера натянула резиновые перчатки. Они были холодными и пахли тальком. Она присела, аккуратно подцепила край бирки кончиком складного ножа, не касаясь ящика. Бумага сдвинулась легко. Проволока была уже перерезана.

Вера подняла обрывок двумя пальцами.

На нём сохранилось несколько строк. Верх оторван, правая часть стёрта тёмной влагой. Карандаш расплылся, но отдельные буквы и цифры ещё читались.

«…Н-2 / передать далее».

Ниже, почти у самого разрыва: «М-4 — без общ… учёта».

Ещё ниже стояло: «6 — отдельно».

Последняя строка оборвалась на середине слова. После неё виднелся лишь угол штампа — круглая дуга и часть цифры, которую можно было принять за два или за семь.

Вера не дышала несколько секунд. Потом заставила себя посмотреть ещё раз, медленнее.

Не «42 / 6». Не номер эшелона. Не имя. Не дата. Но М-4. Н-2. И шестой код, выделенный отдельно.

Эстер наклонилась рядом.

— Бумага не старая, — сказала она. — Не вчерашняя, возможно. Но не военная. Карандаш и печать поздние.

— Почему? — спросила Вера.

— Бумага промышленная, послевоенная. И «без общего учёта» написано русской канцелярской рукой. Немцы так не формулировали бы на такой бирке.

Климов подошёл, оставаясь на расстоянии.

— Что есть?

Вера повернула к нему бумагу.

— Н-2. Передать далее. М-4 — без общего учёта. «Шесть отдельно».

— «Шесть» — что?

— Не указано.

— Тогда не придумываем.

— Не придумываем, — повторила Вера.

Эстер посмотрела на обрывок.

— Это не ответ. Это последовательность.

Вера убрала бирку в чистый бумажный конверт, который Нина подала из аптечки. Конверт она вложила в внутренний карман шинели, отдельно от блокнота.

— Последовательность тоже можно потерять.

Она записала текст так, как видела, с отметками о разрывах и неясных местах. Потом отдельно, ниже: «Н-2 используют как действующую линию. Н-2 связан с М-4. Код 6 повторён в закрытом учёте. Связь с эшелоном 42 — вероятная. Не утверждать».

Перо карандаша ломалось от холода. Вера поправила его ногтем и продолжила писать.

— Дайте, — сказала Эстер.

Вера передала блокнот.

Эстер прочла запись.

— Здесь лучше «код 6 снова встречается». Не «повторён». Мы не знаем, тот ли это код в одном и том же смысле.

Вера посмотрела на неё.

— Верно.

Она зачеркнула одно слово, написала другое.

Климов следил за дорогой.

— Хватит. Уходим от ящиков.

Нина не тронулась.

Она смотрела на доски у стены, чуть левее места, где стоял закрытый ящик. Там лежала скомканная марля. Белая ткань была смята, с краю потемнела до бурого. Рядом на снегу валялся обрывок резиновой перчатки — два пальца и кусок ладони. На настиле проходила тонкая белёсая дорожка, как после щедро пролитого раствора. Запах хлорки здесь был сильнее.

— Никому сюда не наступать, — сказала Нина.

Климов повернул голову.

— Что видишь?

— Марля, возможно с биологическим материалом. Тёмное пятно. Перчатка. Свежесть — приблизительно: ткань ещё не промёрзла насквозь, но по этому нельзя говорить о часах. Происхождение не установить.

Вера сделала шаг назад.

— Кровь?

— Возможно. Может быть кровь, может быть лекарство, грязь, что угодно. Без проверки не скажу. Но брать это нельзя.

Климов кивнул.

— Обходим.

— И не идите по белым полосам, — добавила Нина. — Хлорка может означать, что здесь что-то обеззараживали. Или просто мыли. Для нас разницы нет: участок потенциально опасный.

Эстер уже отступала, подняв полы шинели, чтобы не зацепить доски. Вера посмотрела на марлю и почувствовала, как сухо стало во рту. Мысль пыталась соединить бинт на руке у человека с тележкой, санитарный контейнер, эту скомканную ткань. Она остановила её.

Марля не давала ответа. Контейнер не давал ответа. Кашель не давал ответа. Здесь могли перевозить больных, образцы, медикаменты, инструменты, кого-то в карантине. Могли просто соблюдать порядок, который давно потерял исходный смысл. Единственным доказанным фактом оставалось то, что порядок существовал и поддерживался.

Нина заметила, что Вера побледнела.

— Сядь на край, — сказала она.

— Не сейчас.

— Ты не ела.

— Потом.

Нина открыла аптечку не споря, достала свёрток сухарей.

— Половину.

Вера хотела отказаться, но увидела, как Климов едва заметно посмотрел в её сторону. Не с раздражением. С оценкой. Она взяла сухарь, быстро откусила. Он был твёрдый, почти безвкусный, крошки прилипли к губам. Она проглотила, запила двумя глотками воды.

— Всё, — сказала она.

— Пока достаточно, — ответила Нина.

Климов стоял у угла навеса. Его рука лежала возле ремня оружия, но оружие он не поднимал. Он прислушивался. Вера заметила, как он перевёл взгляд на остатки провода между столбами.

— Связь была? — спросил он у Нины.

Нина подошла к обрезанному проводу, не трогая его.

— Была линия. Старая. Когда работала — неизвестно. Сейчас по ней ничего не передать.

Она посмотрела на карман.

— Могу послушать.

Климов не ответил сразу.

— Здесь?

— Коротко. Приёмник почти пустой. Передавать не буду.

Эстер подняла глаза от таблички.

— Если они используют маршрут, у них может быть своя связь.

— Может, — сказала Нина. — А может, эфир пустой.

Вера посмотрела на лес за навесом. Дорога там исчезала за изгибом. Свежие следы уходили дальше, и между ними лежали пятна темнеющего снега от натоптанной земли. Время работало против них: чем дольше они стояли, тем больше было шансов, что кто-то вернётся к навесу или придёт следом.

— Слушайте, — сказала она. — Не больше минуты.

Климов кивнул.

— За стену. Не на дороге.

Нина вынула приёмник. Коробка была небольшая, потёртая, с обтянутым тканью ремнём. Она присела за боковой стенкой навеса, где доски закрывали её от дороги, и медленно повернула ручку. Внутри коротко щёлкнуло. Потом пошёл сухой шорох, слабый, рваный, как снег по бумаге.

Все молчали.

Вера стояла у столба, смотрела в лес и слышала, как в приёмнике перебегают волны. Один раз сквозь треск прорезался высокий тон, затем исчез. Нина сдвинула настройку на толщину ногтя.

Голос возник так внезапно, что Вера сначала приняла его за помеху.

Он был мужской, далёкий, смятый шумом. Слова распались, но несколько уцелели.