Красная чума
— …второй навес… по северной… груз не задерживать…
Шорох накрыл голос. Потом ещё что-то, почти неразличимое:
— …сопровождение ушло…
Нина застыла, слушая. Вера видела, как побелели её пальцы на корпусе приёмника.
Голос повторился уже тише, на другой частоте или из-за помех:
— …второй… не задерживать…
После этого раздался сухой треск, и шкала погасла.
Нина повернула ручку обратно. Ничего не произошло.
Она попыталась ещё раз. Приёмник выдал слабое потрескивание, затем затих окончательно.
— Питание почти всё, — сказала Нина. — Больше не включаю.
— Источник? — спросил Климов.
— Не определю. Не наш голос. Не чистая служебная частота, но и не случайный разговор. Передача короткая.
— «Второй навес» — этот?
— Не знаю.
Вера посмотрела на крышу над собой. Если этот был первым, дорога шла к следующему. Если вторым — то перед ними уже оставалась ещё одна точка. Слова ничего не объясняли, но подтверждали, что маршрут был организован. Кто-то координировал груз, сопровождение, остановки.
Эстер сказала:
— Формулировка «груз не задерживать» не означает, что речь о нашей тележке.
— Да, — ответила Вера. — Но совпадает по месту и времени.
— Совпадает, — согласилась Эстер. — Этого достаточно для записи. Не для вывода.
Климов поднял ладонь.
Все замолчали.
С дороги донёсся звук.
Не скрип полозьев. Сначала один сухой удар, затем второй. Металл коснулся дерева или железо ударило о крюк. Звук пришёл из-за поворота, оттуда, куда ушла тележка. Между ударами прошла ровная короткая пауза.
Климов быстро посмотрел на Нину, потом на Веру.
— Сигнал? — шёпотом спросила Вера.
— Не знаю.
Третий удар не последовал.
Через несколько секунд послышались шаги. Они были далеко, но шли по дороге к навесу. Не бегом. Ровно. Под подошвами хрустел плотный снег.
Климов не стал ждать, чтобы считать людей.
— Уходим до того, как нас увидят.
Он показал направление: не назад, к железнодорожному тупику, и не по дороге вслед за тележкой. Влево, в лес, где за старой просекой поднимался пологий склон, заросший сосной и берёзовым подростом.
Нина быстро сунула приёмник обратно в карман, закрепила аптечку. Эстер проверила папку. Вера коснулась внутреннего кармана, где лежал конверт с биркой, затем закрыла блокнот.
Климов повёл их от навеса по узкой полосе между двумя валежинами. Они шли не след в след, но близко, чтобы не потерять друг друга в деревьях. Вера слышала позади приближающиеся шаги, хотя не оборачивалась. Ей казалось, что каждый мокрый сучок под сапогом сейчас треснет слишком громко.
Снег на склоне был глубже. Он цеплялся за голенища, забивался в складки шинели. Климов выбирал обходы через участки с редкими кустами, потом резко свернул к старой просеке. Та едва различалась: две параллельные полосы между деревьями, давно заросшие, но всё ещё прямые. На стволах местами оставались старые зарубки.
Они прошли метров сорок, когда с дороги за ними донёсся негромкий голос.
Слов Вера не разобрала. Голос не повышался; человек, вероятно, говорил с кем-то рядом или проверял навес. Затем послышался короткий стук — возможно, ящик поставили на доски, возможно, сдвинули крюк.
Климов не ускорил шаг. Это было труднее всего. Уйти хотелось быстро, почти бегом, но бег оставил бы следы, шум, ошибки. Он держал темп, в котором можно было видеть землю перед собой и не терять дыхание.
Нина шла третьей. Один раз она придержала Веру за локоть, когда та поскользнулась на скрытом под снегом корне. Пальцы Нины сжались крепко, сразу отпустили.
— Нога? — прошептала она.
— Нет.
— Не геройствуй.
— Не буду.
Вера выровнялась. Тошнота поднялась к горлу от рывка и тут же отступила. Она сосредоточилась на спине Эстер впереди. На тёмной ткани шинели выступали снежные крупинки. Папка под полой не стучала. Эстер двигалась осторожно, но без лишней медлительности, иногда оглядывалась не назад, а на деревья сбоку, запоминая зарубки и направления.
Старая просека пошла вниз. Сквозь стволы слева на мгновение показалась дорога Н-2, теперь уже дальше, чем прежде. Она пересекала низину и снова уходила к северо-западу. На её снегу виднелись свежие следы полозьев. Вера увидела одну тележную борозду, потом другую. Они шли туда же, куда вела группа Климова, только по более открытой линии.
Климов остановился за кустами орешника.
— Дальше между холмами, — сказал он.
Перед ними действительно поднимались два низких лесистых холма. Между ними лежала узкая седловина, в которую втягивалась дорога. С этой точки она исчезала из прямой видимости. Если идти вдоль неё по ельнику, можно было держать направление, но нельзя было заранее увидеть, что находилось дальше: ещё навес, развилка, заслон, открытая площадка.
На ближайшей сосне, почти на уровне плеча, виднелась свежая техническая метка. Кору расчистили ножом до светлой древесины и нанесли тёмной краской короткий знак: наклонная черта, под ней «Н-2», рядом маленькая стрелка. Краска ещё блестела влажно.
Вера подошла на шаг, не касаясь ствола. Она записала знак в блокнот: форму, положение стрелки, направление. Потом сверилась с Wegkarte, которую Эстер достала из папки и прикрыла ладонью от снега.
На карте этот участок был обозначен тонкой линией, уходившей к северо-западу и пропадавшей среди условных лесных квадратов. Дальше стоял только короткий служебный знак, выцветший на сгибе бумаги. Ни станции, ни названия крупного объекта.
— Стрелка совпадает, — сказала Эстер. — По карте линия должна идти между возвышениями.
— «Должна»? — спросил Климов.
— Карта старая. Но направление совпадает.
Вера посмотрела на следы полозьев.
— Они идут туда.
— След идёт туда, — поправил Климов. — Люди могут свернуть раньше.
— Да.
Он окинул взглядом холмы, дорогу, старую просеку под ногами.
— Возвращаться к тупику сейчас нельзя. У навеса могут уже считать, кто прошёл. По дороге не пойдём. Обойдём справа, по старой просеке, пока она держит склон. Потом посмотрим на седловину сверху.
Нина достала из кармана маленький кусок ткани, смоченный водой, и вытерла перчатки Веры.
— Конверт не вскрывать до сухого места, — сказала она.
— Я и не собиралась.
— Говорю заранее.
Эстер убрала Wegkarte.
— Если будет второй навес, там могут быть такие же старые обозначения. Но это не значит, что их оставили одни и те же люди.
— Покажите, если увидите, — сказала Вера.
Эстер кивнула.
Климов двинулся первым в обход. Вера пошла следом, чувствуя в кармане жёсткий край конверта. Обрывок бумаги весил почти ничего, но теперь имел своё место среди фактов: Н-2, М-4, отдельный учёт, шестой код. Этого было недостаточно, чтобы назвать маршрут судьбой одного вагона или одного человека. Недостаточно, чтобы говорить о матери. Но достаточно, чтобы не уходить.
За спиной оставался первый навес — доски, крюк, белые следы на настиле, запах хлорки. Впереди лес сжимался между низкими холмами. Дорога исчезала за ними, однако гладкие борозды полозьев уходили в ту же сторону, где на влажной коре темнела свежая стрелка Н-2.
Глава 16
Снег здесь лежал не ровно, а клочьями — в ложбинах между корнями, на северной стороне валежника, в узких трещинах между камнями. Сверху его припорошило новой крупой, снизу он уже расползался водой. Вера чувствовала эту воду в сапогах при каждом шаге: холодная жижа переливалась под стелькой, натёртая пятка отзывалась тупой болью. Она шла последней, придерживая одной рукой ветви, чтобы они не хлестнули Эстер по лицу, а другой время от времени прижимала к боку блокнот под полой шинели.
Климов двигался впереди по склону, не торопясь и не задерживаясь надолго. Он выбирал землю, где меньше сухого хруста, обходил бурелом, проверял носком сапога серые подмёрзшие пятна. Иногда он поднимал руку — ладонью назад, не оборачиваясь, — и группа замирала.
Нина шла между ним и Эстер. Ремень аптечки у неё врезался в мокрую шинель; на спине висел свёрток с частью снаряжения. Приёмник она несла завёрнутым в брезент, без антенны, выключенным. Вера знала, сколько осталось батарее. Нина не говорила об этом, но держала прибор так, как держат пустую флягу в мороз: нужная вещь, от которой уже нельзя ждать многого.
Лесная дорога оставалась ниже, по правую руку. Её не было видно целиком; между стволами открывались только отдельные серые полосы, влажные, продавленные полозьями. Там, где дорога огибала холм, след исчезал. Потом снова показывался в просвете — две глубокие борозды, между ними неровная полоса растоптанного снега.
Вера остановилась у поваленной сосны, достала блокнот. Карандаш плохо слушался окоченевших пальцев.
«После рассвета. Направление дороги — северо-запад. Полозья: два следа, ширина около ладони между внутренними краями. След людей: не меньше двух. Верхний обход — восточнее дороги, выше на двадцать — тридцать метров».
Она поставила точку, закрыла блокнот и подняла голову.
Эстер стояла ниже, опираясь ладонью о мокрый ствол. Папку она держала под шинелью, как ребёнка от дождя. На её тёмной шерстяной шапке налипли крупинки снега.
Климов присел за камнем, повернул голову к дороге. Потом медленно показал два пальца.
Двое.
Вера не стала спрашивать, видел ли он лица. В этой чаще лица ничего не меняли. Люди внизу были заняты тележкой, грузом, дорогой. До них было достаточно далеко, чтобы не различить ни цвета глаз, ни нашивки, ни возраста. Один в длинном тёмном ватнике тянул что-то за верёвку. Второй шёл сзади, наклонившись, обеими руками держал поперечину.
Тележка-полозья появилась между елями и снова ушла за выступ склона. На ней лежал прямоугольный груз, укрытый брезентом. Брезент был перетянут крест-накрест мокрой верёвкой. По бокам темнели деревянные рейки, не дававшие свёртку съехать.
Климов подождал, пока скрип полозьев отдалится, и двинулся дальше.
Склон становился круче. Земля под снегом осыпалась мелкими камнями. Вера один раз поскользнулась, успела ухватиться за низкую еловую ветвь; мокрая хвоя осыпала ей рукав и воротник. Климов мгновенно обернулся, но она уже выпрямилась.
— Тише, — сказал он едва слышно.
Она кивнула.
Через несколько минут Нина остановила её, ухватив за локоть.
— Воду.
— Я в порядке.
— Это не ответ.
Вера хотела возразить, но увидела, как Нина смотрит на неё: не тревожно, не мягко, а как на человека, у которого замедлились движения и побелели губы. Нина вынула из внутреннего кармана маленькую флягу, отвинтила крышку.
Вода была почти ледяной. Вера сделала два коротких глотка и вернула флягу.
— Ещё.
— Хватит.
— Я сказала — ещё.
Вера выпила ещё. Нина достала из промасленной бумаги сухой, сплюснутый кусок галеты с тёмной полосой сала.
— Жуйте.
— Не хочу.
— Тем более.
Вера взяла еду. Галета была твёрдая, с привкусом бумаги и старого жира. Она заставила себя прожевать половину, запила водой. Нина ничего не сказала, убрала флягу и пошла дальше.
Эстер, не поворачивая головы, произнесла:
— Там старый столб.
Ниже по склону, почти скрытый кустарником, торчал обрубок толстого дерева. Кору с него сняли давно, древесина посерела. На высоте груди была вбита железная пластинка, покрытая ржавчиной. Издалека она казалась пустой.
Климов остановился.
— Не спускаемся.
— Можно увидеть отсюда, — сказала Эстер.
— Покажите.
Эстер осторожно присела, вынула из папки маленький складной бинокль. Вера заметила, как пальцы у неё дрогнули от холода, когда та наводила резкость.
— Старый знак, — сказала Эстер. — Немецкий. Лесотехнический. Указатель тягового направления или участка спуска.
— Доказано?
— Пластина старая. Буквы выбиты до войны или в первые годы войны. Остальное — по форме. Такие ставили не только на железной дороге. На временных лесных путях тоже.
— Что на ней?
— Не прочесть. Слишком далеко и ржавчина.
Климов жестом велел двигаться. Они обошли столб широким полукругом, не спускаясь к нему. Вера отметила место в блокноте: «Старый столб, железная табличка. Выше дороги. Возможно, направление тяги».
Под ногами пошли срезанные ветви. Их бросили небрежно, но так, чтобы прикрыть грязь на тропе. На свежем срезе ещё светлела древесина. Некоторые сучья были развёрнуты комлями в одну сторону, образуя грубый настил над самой мокрой частью склона.
— Здесь ходят часто, — прошептала Вера.
Климов не ответил. Он присел и провёл пальцем над следом, не касаясь земли.
На снегу, у самого края обрыва, тянулась тонкая борозда. Не след полозьев. Верёвку тащили вверх или вниз, и она резала мокрый снег, цепляла кору, местами оставляла тёмные волокна.
— Канат, — сказал Климов.
Нина посмотрела вниз.
— И не один раз.
Вера легла на живот за выступом земли и осторожно раздвинула еловые лапы. Сквозь них открылся участок между двумя низкими холмами.
Площадка лежала внизу, в широкой чаше, куда стекала вода со склонов. Она была маленькой — меньше двора у сельского дома. С одной стороны её подпирал каменистый холм, с другой уходила дорога, та самая, по которой прошла тележка. Над частью настила стоял низкий навес из жердей и старого потемневшего тёса. Крыша просела посередине; на ней лежал снег, серый от хвои.
Под навесом было темнее, чем в лесу. Вера различила штабель ящиков под брезентом, узкую скамью, железный бак без крышки и деревянную стойку, на которой висели мотки каната. Рядом стояла старая ручная тележка с одним высоким колесом и двумя короткими ручками. Колесо было в грязи до втулки.
От настила вниз, за холм, уходил наклонный спуск. Его сделали не как дорогу. Это была узкая полоса утрамбованной земли, укреплённая поперечными брусьями. По краям, почти вровень с грунтом, тянулись две металлические направляющие — короткие рельсы или тяжёлые полосы железа, вбитые в землю. Они исчезали за поворотом склона.
Над началом спуска висел блок. Ржавый крюк был вбит в толстое бревно, лежавшее поперёк площадки. Канат проходил через колесо блока и уходил вниз, натянутый, мокрый, чёрный от воды и грязи.
Климов лёг рядом с Верой, не касаясь её плечом.
— Считаем.
У навеса работали двое. Тот, что тянул тележку по дороге, теперь стоял у настила. Второй развязывал мокрую верёвку. Оба были в грубых брезентовых перчатках, поверх рукавов у одного виднелись короткие резиновые краги. Лица закрывали шарфы и воротники; один раз Вера увидела щёку — серую от щетины, красную у скулы от холода. Этого было достаточно, чтобы понять: это живые, уставшие люди, занятые привычной работой.
Тележку поставили боком к настилу. Один открыл край брезента, не снимая его целиком. Второй достал из-под навеса короткий железный лом, поддел деревянную рейку. Они не говорили почти ничего. Только первый бросил:
— Держи.
Второй ответил что-то слишком тихо.
Из-под брезента показался ящик. Длинный, обитый по углам металлом, с потемневшей фанерной крышкой. Его вытаскивали медленно, используя две доски как направляющие. Ящик тяжело скользнул на настил. Дерево стукнуло о дерево, и оба мужчины замерли, проверяя, не сорвалась ли пломба.
Вера увидела пломбу не сразу. На боковой рейке, у самого угла, висела тонкая проволока с круглой свинцовой каплей. Под ней крепилась старая металлическая рамка для карточки. Карточки в рамке почти не было: только выцветший прямоугольник бумаги, размокший по краям.
Работник в крагах наклонился, провёл по рамке пальцем в перчатке. Потом отстегнул от ремня маленький блокнот и коротко сверился с чем-то на странице.
— Покажите, — шепнула Вера.
Эстер подползла чуть ближе, приняла бинокль. Она долго смотрела, не дыша слишком глубоко, чтобы не запотело стекло.
— Вижу цифру, — сказала она. — Шесть.
— Только цифру?
— Справа от неё что-то есть. Стерлось. Или заклеено позднее.
Вера сама взяла бинокль. Изображение дрожало от её рук и от ветвей перед объективом. Она увидела металлическую рамку, тёмную полоску бумаги, на которой проступал неровный знак. Шесть была различима: крупная, написанная густой чёрной краской или штампом. Ниже, под ней, темнела другая строка — более поздняя, фиолетовая. Вера не могла прочесть её целиком. Увидела только «перед.» и дальше размытый край; потом буквы, похожие на «без общ…».
Работник выпрямился, заслонив ящик.
— Что там? — спросил Климов.
— «Шесть». Поздняя отметка. Возможно: передача без общего… Дальше не читается.
— Возможно — не записывайте как факт.
— Запишу, что прочитано неполно.
Она вернула бинокль Эстер и раскрыла блокнот на колене. Карандаш оставлял слабый след на отсыревшей бумаге.
«Ящик неизвестен. Старая рамка для карточки. Видима цифра 6. Поздняя советская помета: вероятно перед…; возможно без общ…. Текст не прочитан полностью».
Эстер наблюдала за площадкой.
— Рамка старая, — сказала она. — Не советская. Такими пользовались для сменных карточек: груз, узел, партия, иногда место перегрузки. Их не ставили для одного назначения.
— Тогда что совпадает с М-4? — спросила Вера.
— Не рамка. Способ исключения. Там была запись о разделении и отдельном ведении. Здесь, если вы верно увидели остаток фразы, груз передают вне общего учёта.
— Это факт или предположение?
Эстер медленно опустила бинокль.
— Факт: цифра повторяется на упаковке, которую ведут отдельно. Факт: на ящике есть поздняя помета о передаче, но полностью она не читается. Предположение: эта помета означает особый порядок учёта. Связь с М-4 — сильная, но не окончательная.
— А шестой?
— Повторяется. Что именно он обозначает — не доказано. Это может быть не вагон. Не человек. Не номер маршрута. Может быть порядок, категория или часть груза.
Вера закрыла блокнот.
— Не подменяйте одно другим.
Эстер кивнула.
На площадке тем временем вынули второй ящик. Он был меньше первого, но тяжелее на вид: его не потащили по доскам, а сначала подложили под углы короткие обрубки. Затем двое развернули тележку-полозья. Большой ящик положили обратно на неё, только иначе — поперёк, ближе к переднему краю. Верёвки затянули, проверили узлы.
Меньший ящик остался на настиле.
К нему принесли широкую брезентовую стропу. Один конец обвели под дном, другой закрепили за серьгу на металлической раме — низких санях без полозьев, собранных из тяжёлых брусьев. Мужчина в крагах взялся за канат, пропущенный через блок. Второй проверил тормозной штырь: толстую железную палку, вставленную в отверстия на стойке.
Вера посмотрела на Климова.
— Делят.
— Вижу.
— Один груз дальше по дороге. Другой — вниз.
— Пока так.
Нина, лежавшая чуть позади, следила не за ящиками, а за тем, как люди готовили меньший груз.
— Смотрите, — сказала она.
Работник в крагах снял с гвоздя тряпку. Тряпка была мокрая и жёлто-серая. Он опустил её в металлический бак, выжал, потом тщательно протёр крышку меньшего ящика, углы, ручки, места у пломбы. Движения у него были привычные, без спешки. Второй держал банку с притёртой крышкой; когда первый протянул руку, он дал ему кусок марли.
У края настила белели неровные следы порошка. Не снег: он лежал островками, забился в щели между досками, прилип к грязи на сапогах. Рядом стояло низкое ведро, внутри которого угадывался белёсый раствор.
Оттуда донёсся резкий запах. Вера почувствовала его даже наверху — слабый, химический, похожий на хлорку и сырую известь.
Работник сказал что-то второму. Вера различила только последнее слово:
— …руки.
Тот молча снял одну перчатку, не касаясь внешней стороны голой кожей, вывернул её наизнанку и бросил в отдельный жестяной бак. Потом достал из кармана другую пару.
Нина смотрела неподвижно.
— Они защищаются от контакта, — сказала она. — Не от воздуха. Перчатки, отдельная тара для использованного, протирка ручек и пломб. Это может быть обработка контейнера. Может быть обычная дезинфекция после грязи. Но порядок карантинный.
— Nachtrot? — тихо спросила Вера.
Нина покачала головой.
— Не утверждайте. Мы не знаем, что внутри. По одной хлорке нельзя назвать болезнь. Но если внутри биологический материал, они понимают, что опасны кровь, слюна, выделения, загрязнённая тара. Здесь с этим работают так, как работали на М-4.
— Значит, на маршруте процедура постоянная.
— Да. Встроенная в перевозку.
Климов перевёл взгляд на белые следы у настила.
— И поэтому вниз не лезем.
Вера ничего не ответила. Она уже и не собиралась. Вид площадки упрямо складывался в голове в ясную схему: дорога, разворот, настил, навес, отдельный спуск, канат, бак, перчатки. Не склад. Не случайный привал. Перегрузочная точка, устроенная так, чтобы люди могли работать быстро, не вывозя тяжесть дальше по одной линии.
Тележку с большим ящиком развернули к дороге. Один человек взялся за верёвку спереди, другой упёрся в заднюю перекладину. Они повели полозья дальше, к северо-западу. Тележка заскрипела, оставляя в талом снегу знакомые две борозды.
Меньший ящик остался на наклонных санях.
Работник в крагах снял тормозной штырь. Канат натянулся. Ящик медленно двинулся к краю спуска.
Вода стекала по направляющим и капала с железа. Санки шли рывками: несколько вершков, остановка, ещё несколько. Человек у каната отпускал его ладонями через толстую ткань, другой шёл рядом, придерживая бок ящика, пока склон позволял. За поворотом оба исчезли. Канат продолжал двигаться, мокро шурша в блоке.
Вера записала: «Площадка делит движение. Полозья — по дороге на СЗ. Один ящик — вниз по направляющим, на канате, за южный склон. Физические ветви не просматриваются до конца».
Она успела закрыть блокнот, когда на краю настила что-то отлетело от ящика. Маленький предмет блеснул, ударился о доску, проскользнул по грязи и остановился у канавки, почти там, где лес подбирался к площадке.
Это была не пломба целиком. Кусок деревянной бирки или тонкой рейки, обломанный с одного конца. На нём темнела мазня краски.
Работник, который держал канат, не заметил. Второй уже спускался следом за ящиком и смотрел под ноги.
Вера медленно повернула голову к Климову.
Он увидел предмет сразу.
— Нет.
— Они уйдут вниз.
— Возможно.
— Если площадка опустеет, можно подойти сверху. До края настила — двадцать метров.
— По мокрому склону, над канавой с обработанной грязью.
— Нина проверит путь.
Нина ответила прежде, чем Климов успел заговорить:
— Проверю, если будет нужно. Но брать только в перчатках. И никто не касается настила, бака, верёвок, ящиков.
— Нам нужна эта бирка, — сказала Вера.
— Нам нужна голова на плечах, — негромко сказал Климов. — Сначала считаем людей. Потом смотрим, сколько времени. След — не маршрут.
Вера снова посмотрела вниз. Кусок дерева лежал на краю канавки, мокрый, темнеющий на снегу. До него действительно было недалеко. Но путь к нему проходил через открытый участок склона, где снег был примят чужими сапогами, а ниже торчали скользкие корни.
Климов поднял два пальца, потом указал вниз.
Двое ушли по спуску.
На площадке никого не осталось.
Он не двигался.
Прошла минута. Потом ещё одна. Канат перестал шуршать. Из-за холма не доносилось ни голосов, ни ударов. Только вода капала с навеса, и где-то дальше стучал дятел — коротко, сухо, не в такт человеческой работе.
Климов оглядел верхний склон.
— Нина.
Она подползла к нему.
— До края площадки не идём, — сказал он. — Смотрим проход. Если там можно взять с земли — берём. Если надо наступить на настил или пересечь обработанное место — нет.
— Поняла.
— Вера остаётся.
Вера посмотрела на него.
— Я вижу, где лежит.
— Тем более остаётесь. Если заметят, мне нужен один человек, который знает, что видел, а не четыре человека внизу.
Это было сказано без нажима. Вера стиснула зубы, но кивнула.
Нина сняла с ремня тонкие резиновые перчатки, спрятанные в бумажный пакет. Надела поверх шерстяных, подтянула манжеты. Потом достала из аптечки длинный пинцет и небольшой полотняный мешочек.
Климов спустился первым, боком, цепляясь за кусты. Нина — за ним. Они не шли прямо к предмету, а обошли выше, по полосе мха и камней, где не было чужих следов. Вера видела, как Нина останавливалась, смотрела под ноги, выбирала место. Эстер лежала рядом с Верой и не отрывала глаз от спуска.
— Они могут вернуться? — спросила Вера.
— Да, — ответила Эстер.
— С какой стороны?
— Снизу. Или по дороге. Или из-за навеса. Мы не знаем.
Это был точный ответ. Вера убрала руку от блокнота, чтобы не терять время на запись.
Климов добрался до низкого кустарника у канавки и замер. Нина присела рядом. Предмет лежал в трёх шагах от неё, но между ними тянулась тёмная мокрая полоса. Нина вытянула пинцет. Не достала. Потянулась ещё, опираясь ладонью о камень.