21:21

— Чёрт… — выдохнул он хрипло. — Тело… болит всё. Каждый сустав напоминает, что я больше не Глиф.

Он провёл рукой по лицу, прогоняя остатки дурмана. Вокруг было тихо. Студия, его убежище, его тюрьма, его дом — всё на своих местах. Но внутри, там, где раньше гудела тысячелетняя сила, связь с Монолитом, теперь была только тишина. Та, которой он раньше не замечал, потому что она всегда была фоном. Теперь фона не было.

— Ну здравствуй, смертный, — сказал он сам себе и усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но почти счастливой. Свободной.

Он встал. Медленно. Держась за стол. Ноги слушались, но как-то иначе — тяжелее, чем раньше. Каждый шаг отдавался в коленях, в пояснице, в ступнях. Он подошёл к окну и посмотрел на город. Огни. Движение. Жизнь. Обычная, человеческая, конечная.

В отражении стекла он увидел себя. Растрёпанного. Уставшего. С тёмными кругами под глазами. Просто парень. Тридцать с чем-то. Человек, который на самом деле уже не помнит, кем был до того, как стал им.

Он приложил руку к груди. Сердце билось. Часто. Живо. Не как метроном — как барабан.

— Ладно, — сказал он в пустоту. — Ладно.

Он взял телефон. Экран загорелся — десятки сообщений, пропущенных звонков, уведомлений. Менеджеры. Продюсеры. Фанаты. Мир, который не знал, что KHAN только что перестал быть бессмертным. И никогда не узнает.

Он набрал номер Ли На. Гудки. Три. Четыре. Пять.

— Алло? — сонный, хриплый голос. — KHAN-сси? Это три часа ночи.

— Знаю. — Он помолчал. — Где Ли На?

Пауза. Долгая. Он услышал, как Мэй села в постели. Как включила свет.

— Спит. — Голос Мэй стал осторожным. — В смысле, она ушла. Сказала, что должна закончить что-то важное.

Он закрыл глаза.

Значит, её не выбросило в Сеул. Или выбросило — но она сразу ушла.

— KHAN-сси… — Мэй замялась. — Что происходит? Я не понимаю.

— Я тоже, — соврал он. — Просто дай ей время.

***

Песок ударил в лицо — белый, мелкий, холодный песок Силлы. Знакомая тишина и безликое матовое небо встретили их привычным равнодушием. Ли На пошатнулась, пытаясь удержать равновесие после невесомости чистого бытия.

Она выдохнула, оглядываясь. Вход в пещеру Чёрного Утёса был в сотне метров. А перед входом, на том же камне, сидел Старец-отшельник. И рядом с ним, прислонившись к скале, стоял Нингир.

— Ты узнала? — спросил он тихо. Голос звучал глухо в тишине пустыни.

Она кивнула. Один раз. Коротко.

— Узнала. Всё.

Ли На села на выступ.

— Рассказывай, дитя, — сказал Старец. — Всё, что узнала в слое Мета. Не таи. Здесь ложь не приживается, она рассыпается в прах.

Ли На глубоко вздохнула. И начала.

Она рассказала о Древе Миров, о Совете, о пробуждении. Здесь голос её дрогнул, но она продолжила — о лаве в венах, о свете, проступающем сквозь кожу, о боли трансформации, которая длилась вечность и оборвалась в одно мгновение принятия.

— Я думала, что умираю, — закончила она тихо. — И, наверное, умирала. Та, кем я была — Полина, Ли На — она умерла там. А родилась… другая.

Она подняла глаза на Нингира.

— Они сказали, что я — Зиму. Вторая принцесса Хуль-агига. Та, кого похитили в младенчестве, чтобы спасти от убийства. Та, чья кровь чище любого потока, чистая Протея, истинная наследница короля Забара.

Тишина. Только ветер, которого не было, шелестел в мёртвом песке.

Нингир замер. Потом медленно кивнул.

— Так вот почему именно ты стала избранной чужестранкой, — произнёс он. — Почему мой план с Павлом не сработал. Твоя природа не могла пробудиться от Формы. Ей нужен был резонанс. Не подавление и удержание.

Старец, молчавший до этого, наконец заговорил.

— В её сути теперь горит свет Энтропии, которого не было раньше. Свет, который несёт только королевская кровь Хуль-агига.

Нингир слушал. Не перебивал. Только что-то в его осанке стало жёстче.

— Что дальше? — спросил он. — Какой следующий шаг?

— Свиток, — ответила Ли На. — Они сказали, что в Кишар-дуру, в твоих библиотеках, хранится свиток. Тот, что я видела в первый визит к вам. Моя кровь, кровь Зиму, активизирует послание… отца.

Слово «отец» прозвучало чуждо, неестественно. Она никогда не произносила его раньше.

— Свиток, — эхом повторил Нингир. — Тот самый артефакт памяти. Я думал, это просто история вражеской династии.

— Ты хранил его всё это время, — тихо сказала Ли На. — Сам того не зная, ты хранил ключ к правде. К концу этой бессмысленной бойни.

Наступила тишина. Долгая, тягучая, в которой каждый переваривал услышанное.

Первым заговорил Нингир, возвращаясь к стратегии.

— Нам нужно вернуться во Дворец Кишар-дуру. Прочесть свиток. Узнать, что хотел сказать твой… — он запнулся, подбирая слово для существа из вражеского мира, — король Забар.

— Мой отец, — твёрдо поправила Ли На. — Я имею право так его называть. Даже не зная его, даже если он мёртв. Он мой отец.

Нингир медленно кивнул.

— Твой отец. Да. Мы прочтём его послание.

Ли На подошла к нему. Встала напротив, глядя в глаза — те самые, в которых всегда видела только холодный расчёт Ядра.

— Нам нужно в Кишар-дуру, — сказала она. — К свитку. Сейчас.

— Да, — ответил он. И добавил, помедлив, словно пробуя имя на вкус: — Зиму.

Она вздрогнула, услышав своё настоящее имя впервые из его уст. Но не возразила. Это было её имя.

Нингир открыл проход. Не Врата — просто разрыв в пространстве, узкий, быстрый. Ли На шагнула следом. На пороге Нингир обернулся к Старцу.

— Ты знал? — спросил он. — С самого начала? Кто она на самом деле? Почему не сказал мне в прошлый раз?

— Я знал только то, что было позволено знать мне, — ответил Старец. — Остальное ты должен был узнать сам, пройдя через сомнение и потерю. И ты узнал. Ценой, которую заплатили другие. Её выбор. Твоя связь с братом. Но это уже не моя забота. Моя задача — хранить тишину.

***

Хранилище находилось в подземной части дворца, вырубленной в цельном кристалле. Ли На старалась не отставать от Нингира, спускаясь по винтовой лестнице. С каждым шагом воздух становился холоднее, плотнее, насыщеннее запахом древности и статического электричества.

Стеллажи уходили в темноту, теряясь где-то за пределами света факелов, горящих холодным пламенем. Тысячи свитков, кристаллические плиты с письменами, застывшими в структуре камня, фолианты в переплётах из кожи существ нижних миров — всё это ждало своего часа.

Ли На прошла между стеллажами, туда, где когда-то увидела тот самый свиток.

Он был на месте. Лежал на подставке, словно его только что положили.

Она взяла его в руки — тяжёлый, прохладный, с потрескавшимся от времени краем. Развернула. Те же лица, что и тогда: мужчина с усталыми, мудрыми глазами, и женщина, чья красота застыла в вечности. Её мать, королева Лалма. Её отец, король Забар.

В груди кольнуло, и внутренний свет Протея отозвался на изображение.

Свиток нужно было читать в тишине. В тепле. Не в этом холодном, давящем подземелье, где сама структура воздуха подавляла энтропию.

Ли На обратилась к Нингиру.

— Можно мне… — она запнулась. — В спальне Нура был камин. Я помню. Там теплее. Мне нужно сосредоточиться.

Нингир посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Там никто не живёт с тех пор, как он ушёл в мир людей. Я распоряжусь, чтобы разожгли огонь. Но я хотел бы присутствовать при активации свитка.

Через несколько мгновений Ли На сидела на полу перед камином в спальне, которая когда-то принадлежала Нуру. Нингир замер у порога. Не подходил. Не мешал. Просто был — как и обещал. Здесь пахло иначе, чем в остальном дворце — деревом, полынью и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Запах Нура.

Она развернула свиток на коленях, положила его так, чтобы свет огня падал на древние изображения.

— Ну, папа, — прошептала она, обращаясь к изображению короля Забара. — Говори. Скажи мне правду, которую скрывали тысячелетия.

Она проколола палец — резко, не давая себе времени испугаться. Капля крови выступила на подушечке, ярко-красная, почти огненная в свете камина, но внутри неё пульсировал золотистый свет чистой крови Хуль-агига.

Ли На осторожно провела пальцем по краю свитка, стараясь не задеть рисунок. Кровь впиталась в древний материал мгновенно.

И вдруг воздух перед ней вспыхнул.

Нет, не вспыхнул — засветился. Золотисто-огненные письмена начали проявляться прямо в воздухе, один за другим, складываясь в строки, в слова, в предложения. Они парили перед ней, мерцая, как живые языки пламени, и Ли На с ужасом и восторгом поняла: она понимает их.

Язык был незнаком. Ни один из тех, что она учила на Земле. Но слова отозвались в груди, в самой крови, в том свете Энтропии, что проснулся в ней у Архивариусов. Она читала не глазами — нутром, своей сущностью Зиму.

«Во имя Потока, вечно меняющегося.

Я, Забар, Владыка Хуль-агига, Хранитель Чистого Становления, обращаюсь к тебе, дочь моя Зиму.

Кровь твоя стала печатью. Чтение свершилось — значит, ты жива. И надежда, что я лелеял тысячелетиями, пока мой импульс угасал, не угасла.

Ныне, стоя на пороге растворения, вижу, ясно: вина моя великая — в слепоте. Хульда родилась от смертной, умершей при родах. Я вознёс её, даровав бессмертие своей кровью. Думал — спасаю. А вышло — создал оружие. Те, кому я верил, день и ночь вливали в душу Хульды ненависть к миру Формы, разжигали жажду власти и устойчивости, чуждую нашей природе. Я же, думая уберечь тайну её рождения от смешения кровей, обручил её с наследником Кишар-дуру. Мнилось мне: брак сей соединит миры, как предрекало пророчество о балансе.

Но просчитался я. Горько просчитался. Я передал ей трон, надеясь, что она продолжит моё правление с достоинством. А она, едва корона коснулась её чела, сбросила личину послушной дочери — расторгла помолвку, обрушилась на Кишар-дуру. В первом же бою пал король Гальун — по её приказу. И пролилась кровь, которой могло не быть, если бы я видел истину.

А тебя, моя Зиму, дитя моё, рождённое от чистой крови, от любви нашей с королевой Лалмой… тебя похитили после рождения. Я искал тебя по всем мирам и слоям. Рвал ткань реальности. Сходил с ума от горя, утрачивая устойчивость. Королева, мать твоя, не перенесла разлуки. Она потеряла импульс к существованию и растворилась в общем потоке от тоски — так и не узнав, что ты жива. Я остался один, сильный поток без направления.

Ныне чувствую — близок мой час растворения. И лишь перед самым концом мне открылась истина: те, кто спас тебя, спрятали ребёнка в мире людей, в теле человеческом. Я не успел найти тебя. Но я верю — ты жива. Верю, что однажды кровь твоя коснётся этого свитка. И тогда ты узнаешь всё.

Завещаю тебе истину: ложь откроется, когда ты явишься. Только твоя кровь, чистая кровь Протея, способна пробудить древние артефакты, дарующие право власти над Хуль-агигом. Только ты можешь остановить войну, восстановив баланс. Ибо мир, рождённый из любви и свободы выбора, имеет право на жизнь, в отличие от мира, построенного на страхе и контроле.

Прости меня, дочка. Прости, что не уберёг. Прости, что не нашёл. Я любил тебя всегда. Свет твоего лица, твоя чистая сущность — последнее, что я хотел бы увидеть перед тем, как стать частью общего потока.

Да пребудет с тобой Свобода Становления.

Забар, Владыка.»

Письмена погасли, растворившись в воздухе. Воздух снова стал пустым, наполненным лишь запахом дыма. Только огонь потрескивал в камине, да где-то далеко, в коридорах дворца, звучали перезвоны Глифов.

Ли На сидела не двигаясь. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, первые настоящие слёзы за много лет. Она не вытирала их. Просто сидела и смотрела на свиток, где застыли изображения людей, которые дали ей жизнь, которые любили её, искали её, надеялись на неё.

Отец. Мать. Которых она никогда не знала в реальности, но узнала сейчас, через кровь и память.

Слёзы капали на свиток. И там, где они падали, древний материал на секунду вспыхивал золотом — и гас. Ли На не замечала. Она вообще перестала замечать что-либо, кроме голоса отца, который только что прозвучал в её крови.

Но Нингир заметил.

Он стоял у порога и видел, как её руки меняются. Кожа на пальцах стала полупрозрачной — сквозь неё проступал свет. Не ровный, как у Глифов. Текучий. Живой. Как будто внутри неё двигалась река. На секунду её лицо дрогнуло — черты поплыли, теряя привычные очертания, становясь чем-то другим. Не человеком. Не Глифом. Протеем.

Это длилось всего мгновение. Потом Ли На выдохнула, сжала свиток крепче — и форма вернулась. Кожа снова стала плотной, лицо — привычным. Только пальцы ещё несколько секунд светились изнутри, прежде чем погаснуть.

Она подняла глаза. Посмотрела на свои руки. Потом на Нингира.

— Что это было?

— Твоя природа, — сказал он тихо. — Ты больше не застывшая. Печать снята. Теперь ты можешь меняться. Не только внутри. Снаружи.

Ли На смотрела на свои пальцы. Потом сжала их в кулак. Разжала. Ничего. Обычная человеческая рука.

— Я не умею это контролировать.

— Научишься, — сказал Нингир. — Или нет. Решать тебе.

Он замолчал. Долго смотрел на неё — не двигаясь, не меняясь. А потом его свечение померкло. Медленно. Как будто из него вынули источник. На секунду грани стали почти прозрачными, теряя чёткость, — и в этот миг он был ближе к растворению, чем когда-либо за всё время, что она его знала...

Ничего не сказал. Повернулся и вышел. Не попрощался. Не сказал, куда идёт.

Ли На осталась одна.

Она не помнила, как легла. Просто вдруг осознала, что лежит на кровати Нура, свернувшись калачиком, прижимая свиток к груди. Огонь в камине почти погас, угли светились тёмно-красным, и в комнате было тепло и тихо.

Ли На закрыла глаза. И позволила себе вернуться.

Мир дрогнул. Камин, спальня, запах полыни — всё растворилось. Осталась только тьма. Густая. Тёплая. И где-то далеко — свет. Слабый. Земной.

Она провалилась в него.

***

Сеул встретил её дождём. Не московским, слякотным, а частым, косым, бьющим в окно. Она открыла глаза в квартире Мэй. Телефон на тумбочке показывал 6:42 утра.

Ли На отложила телефон. Посмотрела в окно. Сеул. Дождь. Машины. Люди. Жизнь.

Она всё ещё была здесь. И всё ещё была собой.

Где-то в этом городе был человек, который больше не был бессмертным. Где-то во дворце Кишар-дуру был Правитель, который только что узнал, что его война началась из-за лжи. А она — Зиму, принцесса Хуль-агига, — лежала на чужой кровати и смотрела, как капли дождя ползут по стеклу.

Она не знала, что будет дальше. Знала только, что теперь у неё есть правда. И с этой правдой она больше не собиралась прятаться.