Под закрытыми веками

Глава 2

ПОЕЗД В ХОРОШО

Глава 1.

Помню тот сон, который пугает меня по сей день. Одно я знала точно: мы шли и выбились из сил. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, будто земля нарочно тянула нас вниз. Нас было восемь человек, восемь разных историй, которые слиплись в одну — историю того, как мы просто пытались выжить.

Со мной был старик, он шёл, опираясь на палку, и всё оглядывался, будто боялся, что позади что-то шевельнётся. Женщина в слишком большом пальто куталась в него, будто оно могло защитить не только от холода. Подросток прятал руки в рукава, чтобы скрыть дрожь. Двое малышей, которых вели за руки их родители, — в их лицах застыли непонимание и страх.

— Разве эта дорога ведёт к перрону? Нам всем нужно отдохнуть, — раздался голос отца малышей.

Никто не ответил, но сомнение в правильности пути сидело в каждом. А усталость подкашивала ноги. Мы шли не куда-то, а прочь. Прочь от того, что осталось позади — от города, который рушился и погибал, от улиц, где больше не было света, от холода, от которого мы все искали спасение. О катастрофе уже не говорили. Мы слышали только обрывки слухов, и в этих обрывках было одно слово, которое мы повторяли про себя, как молитву: поезд. Говорили, что он идёт в место, где можно жить спокойно. Что туда пускают не всех и нужны билеты. И если у тебя есть билет, ты сможешь снова жить без страха.

И вот мы вышли к рельсам, которые так долго искали. Перрон был просто полосой утоптанного снега, выступающей от леса к путям. Вокзала не было — ни стен, ни крыши, ни кассы. Только покосившаяся табличка с отвалившимися буквами и одинокая лавочка, старая, с облупившейся краской, будто её забыли здесь много лет назад.

Вокруг был мусор — обрывки газет, пустые консервные банки, тряпки, промокшие и замёрзшие. Птицы копались в нём, деловито тыкая клювами, а рядом шныряли крысы — быстрые, бесшумные. Ветер гонял обрывки по снегу и обжигал щёки.

Мы подошли к лавочке и сели — ноги больше не держали. Под ногами захрустели пёстрые бумажки. Я потянулась и подняла несколько листовок.

— Это билеты! — вырвалось у меня.

— Не может быть! — загудели остальные, глядя на то, что было у меня в руках.

Билеты, которые мы так долго и отчаянно искали, просто лежали среди мусора, припорошённые снегом, прямо у нас под ногами.

Все стали осматриваться и копаться в мусоре. Каждый нашёл билет. Мы нашли тот самый перрон. Значит, нас пустят туда, где можно снова жить, а не выживать.

Я перевернула свой билет. На обратной стороне чёткими чёрными буквами было написано:

«ТУТ БУДЕТ ХОРОШО

Поезд ждёт вас каждое 3-е воскресенье месяца в 16:00»

Сзади подошёл старик и вслух озвучил мою мысль, держа билет перед собой:

— Знать бы ещё, хоть какой сегодня день недели…

Донёсся звук — тяжёлый, скрежещущий вздох металла. Мы действительно услышали, как приближается поезд. Он ещё не показался из-за поворота, но рельсы уже вибрировали, передавая этот звук прямо в подошвы ботинок, будто земля хотела нас предупредить. Но мы не слушали. Мы были слишком уставшими, чтобы сомневаться.

Группа смотрела на рельсы, прижимая билеты к себе. Дети жались к взрослым. И когда поезд наконец показался из-за поворота — ржавый, перекошенный, но настоящий, — по нашим лицам скользнула улыбка.

Двери со скрежетом открылись, когда поезд остановился. Мы начали подниматься внутрь, торопясь, будто боялись, что он уйдёт без нас.

Двери с лязгом закрылись, отрезая нас от перрона. Поезд дёрнулся, потом ещё раз, и покатился вперёд, набирая ход. Мы прильнули к окнам — хотелось убедиться, что это не сон, что мы действительно уезжаем.

И только отсюда, из окон вагона, мы увидели перрон целиком.

Билеты лежали не просто в мусоре. Они были рассыпаны у груды тел. Точнее, того, что от них осталось: обглоданные, выбеленные морозом кости, сваленные в бесформенную кучу. Кое-где ещё держались лоскуты ткани, прилипшие к рёбрам, но в основном — только кости, серые и жёлтые, перемешанные с мусором, словно кто-то небрежно смешал строительный хлам с человеческими останками. И ни одного черепа.

Мы ничего не заподозрили. Голод и надежда на спасение сделали нас слепыми.

Мы стояли у окон, прижавшись лбами к холодному стеклу, и молчали. Даже дети притихли, почувствовав, как изменилось настроение взрослых. Старик тихо выдохнул, и его дыхание на мгновение затуманило стекло, будто он пытался стереть то, что видел.

Эти билеты были приманкой. И теперь мы ехали туда, где будет хорошо, — только кому именно, мы не знали.

Прошло около часа. Поезд довольно быстро набрал скорость, потом ход выровнялся, и мерный стук колёс начал понемногу стирать ужас, превращая его в тяжёлую, вязкую усталость. Внутри вагон напоминал старую электричку из прошлой жизни — только теперь она выглядела так, будто её долго колотили, а потом кое‑как подлатали. На стенах облупилась зелёная краска, поручни перекосились, сиденья были исполосованы, из прорезов торчала серая вата — как грязный снег, намертво въевшийся в ткань. Над головой тускло светили редкие лампы: их жёлтый свет казался болезненным, словно сам вагон тяжело болел.

Воздух был холодным, но не свежим — он стоял неподвижно, пах ржавчиной, старой пылью и чем‑то затхлым, будто поезд годами гнил на запасном пути, а потом его просто выкатили на рельсы, даже не подумав проветрить. Сквозняк гулял по вагону, выстуживая ноги, и холод будто забирался под кожу, добираясь до самых костей.

Наша группа сбилась в кучу и села на уцелевшие скамейки — плотно, плечо к плечу, чтобы хоть немного сберечь тепло. Восемь человек, восемь теней в дрожащем свете ламп. Старик положил палку на колени и прикрыл глаза, но пальцы по‑прежнему крепко сжимали дерево — будто даже во сне он боялся потерять опору. Подросток свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и почти растворился в тёмном углу сиденья. Женщина в большом пальто прислонилась к стене и тут же сползла чуть ниже, сдавшись тяжести, которую больше не могла держать. Двое малышей, которых раньше вели за руки, теперь сидели на полу между родителями, прижавшись к их коленям, и смотрели на мир снизу — на ботинки, на ржавые стыки пола, на тени, пляшущие в свете ламп.

Наступала ночь. Свет ламп померк, и за окнами не осталось ничего, кроме черноты — лишь изредка мелькали обломки зданий да густой лес. Постепенно голоса затихли. Сначала умолк старик: его голова чуть склонилась набок, дыхание стало ровным. Потом задремала женщина — пальцы, сжимавшие пальто, чуть расслабились. Подросток, будто дождавшись, когда взрослые перестанут за ним следить, позволил себе окончательно обмякнуть. Даже малыши, посидев неподвижно, начали клевать носом: их маленькие головы то и дело падали вперёд, они вздрагивали и снова пытались держаться прямо — но сон оказался сильнее.

Скоро почти все дремали. Кто‑то всхрапывал, кто‑то вздыхал во сне, кто‑то бормотал что‑то неразборчивое. Только я не могла уснуть. Я сидела, вжавшись в жёсткое сиденье, и смотрела то на спящих, то в тёмное окно, где моё отражение сливалось с ночной тьмой. Мне казалось, что, если я закрою глаза хоть на минуту, поезд унесёт нас туда, откуда нет возврата.

Но усталость брала своё. Веки тяжелели, мысли путались, и даже страх становился каким‑то далёким, будто ехал в другом вагоне. Я чувствовала, как меня тянет вниз, в тёплую глухую тишину, где не нужно ни думать, ни бояться.

И в тот момент, когда я почти сдалась, когда мир начал расплываться перед глазами, в глубине вагона что‑то щёлкнуло. Тихий, почти незаметный звук — будто кто‑то повернул выключатель. На секунду мелькнула вспышка и тут же погасла. В дальнем конце вагона, там, где темнота сгущалась в непроглядную массу, на мгновение проступил силуэт — высокий, неестественно прямой, будто не человек, а что‑то, старающееся походить на человека.

Я вгляделась, но темнота снова поглотила угол, и теперь там не было ничего, кроме ржавых стен и пустых сидений. Может, это просто игра света. Или усталость. Или мой собственный страх, наконец нашедший себе форму.

Я глубоко вздохнула, пытаясь отогнать наваждение, и перевела взгляд на группу. Все спали. И только старик в ужасе смотрел на меня. Он тоже это видел.

«Мы просто едем в хорошее место, — прошептала я себе, повторяя слова с билета. — Тут будет хорошо». Но теперь фраза звучала не как обещание, а как заклинание, которое я твердила, чтобы не сойти с ума.

Поезд стучал колёсами, унося нас всё дальше в темноту.