Век прожить — не поле перейти
Степан не слышал этого гомона. Он расспрашивал встречных:
— Не знаете, где урядник?
Кто-то кивнул в сторону постоялого двора:
— В трактире, на противоположной стороне.
Степан направился туда. Первое, что бросилось в глаза, — хозяин трактира, тучный татарин с масляными глазами, выносил из подсобки горшок с тараканами и сыпал их на стены. Он верил: если тараканы размножаются, значит, и жизнь идёт в гору.
Заметив Степана, хозяин прищурился:
— Что тебе?
— Урядник тут?
— Зачем он тебе?
Степан, боясь упустить время, торопливо произнёс:
— Мне бы очень хотелось его увидеть. Если здесь, то скажите, пожалуйста.
Хозяин, не тратя слов, кивнул:
— Он в передней! — и снова вернулся к своему странному ритуалу.
Степан вошёл в переднюю. Рынок был в разгаре, и трактир почти пустовал. За столом сидели трое купцов и урядник — Григорий Петрович Огуречников. Тот в этот миг ударил кулаком по столу:
— Кто тут хозяин?! Я или вы?
— Вы, вы хозяин, Григорий Петрович! — поспешили заверить торговцы.
— Вот так! — немного успокоившись, Огуречников протянул руку к рюмке. — Наливайте!
Один из купцов тут же наполнил её водкой.
— Григорий Петрович, дорогой, будь здоров!
Огуречников, с трудом удерживая рюмку дрожащими руками, обвёл собутыльников мутным взглядом:
— За бога, за царя! — опрокинул её и выпил одним глотком.
Торговцы засмеялись:
— Так только Вы умеете!
— Где Абдулла? Чего он не даёт пиво?! — снова ударил по столу Огуречников.
— Сейчас даст, Григорий Петрович! — один из купцов вскочил и бросился в подсобку.
Увидев пьяного урядника, Степан заколебался. В другое время он бы не подошёл к этим разгулявшимся людям. Но выбора не было. Он снял шапку, поклонился:
— Ваше благородие…
Вместо Огуречникова ответил купец:
— Что тебе?
— Я не к тебе… — холодно отрезал Степан. — Ваше благородие…
Огуречников, почувствовав вызов, развернулся:
— Кто ты, что тебе надо?
— Ваше благородие, я из Энешкасси. У меня большая беда…
Урядник вяло махнул рукой:
— И что делать?
Степан, возмущённый равнодушием, с трудом сдержал гнев:
— Помогите найти, ваше благородие!
Купцы захохотали:
— Григорий Петрович, слышали, что этот чуваш просит?
Огуречников бессмысленно вращал глазами:
— Что пропало у тебя?
Степан хотел объяснить, но его перебил купец:
— Умру со смеху, Григорий Петрович! У этого чуваша беда потерялась, просит найти!
— Беду?
— Ага, беду просит найти!
Огуречников разразился хохотом:
— Беду? Ой! Такого никогда не слышал! Ой, умру от смеха!..
Степан попытался объясниться, но урядник отмахнулся:
— Понял, понял! Ой, живот от смеха болит!
— Ваше благородие! — резко оборвал Степан.
Смех оборвался. Огуречников вскочил, шатаясь:
— Что?! Как ты смеешь поднимать голос на меня?
— Ваше благородие, я не повышал голос…
— Я говорю, ты повысил голос!
— Ваше благородие!..
— Молчать! — Огуречников ударил по столу. — Кто ты? Как ты смеешь повышать на меня голос?!
— Ваше благородие, поймите, пожалуйста…
— Что?! Я? Не понимаю? — урядник поднялся, качаясь. — Как ты смеешь! Ты знаешь, кто я? Я — Григорий Петрович Огуречников! Я тебя завтра отправлю в Сибирь. В Сибирь!
— Вот что, добрый человек, — торопливо вмешался купец, — уходи скорее, пока твоя голова цела!
— В Сибирь! — Огуречников размахивал руками.
— Григорий Петрович, успокойтесь, пожалуйста! — попытался урезонить другой купец.
— Молчать! — рявкнул Огуречников и на него. — Где стражники?! Где они?! Срочно вызывайте сюда!
Купцы вскочили, один схватил Степана за плечо:
— Дурак чуваш… Давай, уходи поскорее!
Эти слова обожгли Степана. Он резко сбросил руку:
— Почему это я дурак?
Купец словно ждал этого:
— Ты что, драться?!
— Для чего мне с тобой драться? Я пришёл рассказать о случившемся, попросить о помощи…
Огуречников снова завопил:
— Вяжите его! Вяжите! Он разбойник!
Унизительные слова впились в душу Степана, как острые шипы. Внутри него бушевала буря — гнев клокотал в груди, но он изо всех сил сдерживал его, цепляясь за остатки самообладания.
— Ваше благородие! — голос его дрогнул, но не сломался. — Я не разбойник. Я пришёл рассказать вам о разбойниках. За помощью… Вы напрасно меня хулите…
— Молчать! — взвизгнул Огуречников, теряя последние крохи самоконтроля. — Вяжите его! Отправьте! В Сибирь! На каторгу!
Он рванулся вперёд, но ноги подвели — пошатнулся, вцепился в край стола, сдёрнул скатерть, и посуда с грохотом обрушилась на пол, разлетаясь осколками.
В этот миг в комнату ворвались трое — впереди хозяин трактира, за ним двое подручных. Они вцепились в Степана, поволокли к выходу.
— Эх, да что вы ко мне привязались?! Что я вам сделал? — выкрикнул Степан, пытаясь вырваться, упереться ногами в пол.
— Выходи из дома! — рявкнул трактирщик, глаза его горели злобой.
— Господи, не унесу же я твой дом! Что ты меня выгоняешь? — в голосе Степана звучала горькая ирония, но он не сдавался.
— Не выходишь?! — взревел трактирщик.
Внезапно он схватил Степана за горло, сжал пальцы, пытаясь задушить.
— Эх, зачем ты только тронул меня! — прохрипел Степан, рванул руку трактирщика, сжал её железной хваткой. Тот захрипел, обмяк и рухнул на пол.
В тот же миг другой нападавший занёс кулак — но Степан опередил: ударил ногой в голову. Противник скрючился, как червяк, врезался в стол и с треском повалился наземь.
— Как ты смеешь, собака! — взвыл Огуречников, брызгая слюной. Он рванулся к Степану, вцепился левой рукой в грудь, правой потянулся к бороде.
— Ваше благородие, пожалуйста, не лезьте! — в отчаянии взмолился Степан.
Но урядник не слушал. В этот момент поднялся с пола один из торговцев — вцепился в волосы Степана.
— Эх, вы же не люди! За что вы на меня?! — выкрикнул Степан. Он пошатнулся, едва не упал на Огуречникова — тот с визгом опрокинулся на стул, а затем с грохотом рухнул на пол.
— Караул! Убивают! Караул! — завопил урядник, дёргаясь в углу, как раздавленный жук.
Степан схватил за пояс одного из нападавших, рванул к себе, поднял в воздух и швырнул. Торговец упал меж столов, словно мешок, и затих.
Степан обернулся — в комнате больше не было никого, кто осмелился бы встать на его пути. Он шагнул к Огуречникову, который скулил в углу, суча ногами и размазывая слёзы по лицу.
— Ваше благородие… — голос Степана прозвучал почти устало. — Зачем вы кричите зря? Бог видит — я и пальцем вас не тронул…
— Караул! Убивают! Караул! — продолжал вопить урядник, не слушая.
Степан глубоко вздохнул. В груди всё ещё клокотал гнев, но он понимал — здесь ему не найти справедливости.
— Господи… Ничего хорошего тут не выйдет… — прошептал он, развернулся и стремительно вышел из трактира, оставив за спиной хаос, крики и разбитую посуду.
Глава 11
До развилки путники ехали в тягостном молчании. Лишь когда позади осталась ветряная мельница, Максим нарушил тишину:
— Кум, отсюда куда поедем?
Степан словно очнулся от тяжёлых дум. Мысль медленно пробивалась сквозь пелену тревоги.
— Куда поедем? Домой, наверное…
— Какой дорогой? Если той же — не попадём ли в беду?
— Господи помилуй, кум, что ещё страшнее может с нами произойти?
— И то правда… — вздохнул Максим. — Я всё про того разбойника думаю: не умер ли он? Там под мостом много старых столбов…
— Если умер, то ничего страшного. Бандиты опасны, когда живы.
— Да… Неприятно проходить мимо трупа.
— Говорят, если отвернёшься, то не пристанет.
Снова повисла тишина. Друзья погрузились в тревожные раздумья.
В голове Степана не было места мыслям о брошенном под мостом разбойнике. Его терзали заботы о завтрашнем дне. Земля вспахана и засеяна — скоро пора сажать картошку. Через пару-тройку дней нужно начинать вносить навоз. Наступит время покоса… Но как сеять рожь — без лошади? Придётся покупать. Есть десять рублей, но этого мало… Значит, надо продавать корову. Без молока прожить можно — детей малых нет.
— Господи, помилуй… — вырвалось у него вслух.
Мысли Максима текли иной рекой. Он тревожился: если грабитель мёртв, весть об этом разнесётся по селу, дойдёт до чиновников — и те начнут искать убийц. Страшно и то, что разбойник мог остаться в живых. А ещё страшнее — лишиться лошади…
«Надо было сидеть дома и не искать на свою голову приключений», — мелькнуло в голове. Но тут же подумал: «Кум Степан не справился бы без моей помощи». И сердце сжалось от желания ещё сильнее поддержать друга.
— Кум! — мягко окликнул он.
Степан, уставший от переживаний, повернулся к товарищу:
— Что скажешь?
— Даже если тяжело тебе, не переживай. Воля Божия велика. Он видит, что мы невиновны.
Тёплые слова тронули душу Степана. Ему вдруг захотелось излить всё, что жгло сердце.
— Я и сам знаю, что не виноват перед Богом… Но дальше жить будет трудно — это режет сердце. Подумай сам: картошку посадить, навоз убрать… Сколько работы! Крестьянин без лошади — крестьянин ли? Как человек без рук, без ног…
— Это правда, кум, — согласился Максим. — Но даже если сердце от переживаний лопнет, ничего уже не поделаешь. У тебя и у меня по два именных надела земли. Четыре надела обработаем моей лошадью. Посадим и картофель. Не переживай.
Но эти слова лишь усилили тревогу Степана: «Как потом в глаза людям смотреть?..»
— Раз поможешь, два поможешь, кум… Всегда не сможешь помогать. У тебя большая семья — надо всех кормить, всех одеть.
— Пока коня нет, надо помогать. Когда Николай вернётся с работы, возьмёте лошадь.
— До этого не буду ждать. Без лошади и день трудно прожить.
— Да… Что будешь делать, если сил не хватит?
— Придётся потрудиться.
Степан решил больше не делиться с Максимом своими мыслями — боялся, что, став достоянием людей, они утратят силу.
Максим подстегнул лошадь:
— Я вот ещё о чём думаю, кум… Что делать с чужаком, который живёт у Миххи? Разбойник сказал, что он у тебя лошадь украл и в Кармаш продал. И оказался прав. Хотелось бы, чтобы Филипп принародно объяснился.
— Да! — с внезапным воодушевлением откликнулся Степан. — Если разбойник жив, отвезём его в деревню, соберём народ и заставим повторить то, что нам рассказал. Тогда и можно будет забрать человека у Миххи.
— Правильно, — кивнул Максим. — Так и сделаем.
За разговором они и не заметили, как подъехали к Чёрному мосту. Максим остановил лошадь, поднялся на мост. Оба сошли с телеги, подошли к перилам, перегнулись вниз. Никого. Испуганно переглянулись.
— Вот те на… Увезли в деревню… — тихо пробормотал Максим.
— Поднялся, дьявол!
— Ты же тут и дубинку бросил?
— С ним же и выкинул.
— А теперь не видно её?
Они снова заглянули за перила.
— Что это может значить? Если он сам встал и ушёл, то дубинка-то должна лежать, — недоумевал Степан.
— Одно ясно: умер он или остался жив — друзья уже увезли его.
— Может, какой прохожий пожалел его? Сегодня базарный день, кто-то мог проехать здесь…
— Нет, я так не думаю, кум. Если простые люди подобрали его, то дубинка должна лежать. Для чего она им? Его забрали друзья. И мы собрались снова проехать мимо этой рощи!
— Давай поедем другой дорогой…
Максим, не успокоившись, забрался на телегу:
— Давай, садись, поехали поскорее. Кто-нибудь увидит нас и подумает: что делают эти люди на мосту?
Исчезновение разбойника всё сильнее пугало Максима. «Если остался в живых — лошадь заберут или накажут другим способом. Если умер — казнят или, ещё хуже, отправят в Сибирь…»
Наконец он не выдержал:
— Я так думаю, кум, — прошептал, словно боясь, что кто-то услышит, — если бы он умер, то было бы страшнее. Что будет, если начнут искать убийцу?
— Пусть ищут. Кто нас видел?
— Нас видели на рынке! Нюх у чиновников собачий — выследят.
— Если надо, пусть выслеживают. Мы ничего не видели, ничего не знаем.
Уверенность Степана немного успокоила Максима.
— Не знал, не видел — надежный вариант, — согласился он. — Но по-моему, этого недостаточно. В таких случаях трудно прикусить язык. Придётся что-то говорить. Если заранее не продумать, что сказать, можем запутаться. Чиновники только этого и ждут.
— Конечно, надо сейчас решить, что говорить.
— Скажем, что по другой дороге ехали?
— Ага. Мы побоялись ехать мимо Пакашевой рощи и поехали, допустим, по объездной дороге. Это вполне правдоподобно звучит. Никто не видел, по какому пути мы ехали. Впрочем, я об этом и переживать не буду, — махнул рукой Степан. — Хорошо, если умер. Вся деревня ликовать будет, когда услышит, что разбойник убит. И не мы же напали на них, чтобы обвинять нас. Вот другого не поймали… Из-за этого стоит возмущаться.
— Эй, кум, хочешь покончить со всеми, поймав одного? Бандиты не только в Пакашевой роще, но и в нашем селе…
Дорога резко вильнула в сторону. Увидев знакомую рощу, Максим замолчал на полуслове. Теперь она казалась ему ещё более дикой, зловещей. Он придвинулся ближе к Степану.
Телега въехала в тень рощи. Где-то вдалеке раздалось уханье совы — для Максима оно прозвучало как разбойничий сигнал к нападению. Он не выдержал и начал молиться:
— Боже, не оставляй меня, сохрани, чтобы смог поднять детей…
Только когда роща осталась позади, он вздохнул с облегчением.
В деревню они вернулись ночью. Скрип колёс разбудил дворовую собаку, она резко залаяла. У чьих-то ворот загоготали гуси.
Лошадь остановилась у ворот дома, в сарае проснулся петух и громко закричал. За ним — соседние петухи.
— Полночь, — сказал Степан, спускаясь с телеги. Взял походную сумку, повесил на плечо. — Потревожил тебя напрасно, уж не сердись.
— Хлопоты были не напрасны, но счастья не принесли.
— Делать нечего, кум. Такова моя судьба. Доброй ночи тебе.
— Если лошадь нужна, приходи. Всё, что нужно, сделаю, — твёрдо сказал Максим.
Степан перелез через ограду. Во дворе — ни звука. После свадьбы впервые жена не открыла ему ворота.
Как всегда, он сначала подошёл к конюшне. Будь то возвращение с дальней дороги или просто от соседа — он не переступал порог избы, не посмотрев на то, как лошадь хрустит овсом.
Теперь в конюшне стояла тишина.
Татьяна почувствовала возвращение мужа, лишь услышав шаги в сенях.
— Кто там?
— Я это… — тихо отозвался Степан.
— Только прилегла, всё ждала тебя, незаметно уснула. Не услышала, что ты пришёл, — вздохнула она. — Наверное, не повезло…
— Счастье я упустил из рук… — отозвался Степан.
— Как так из рук?
Он снял сумку с плеча, бросил на кровать. Сел рядом с женой на постель и рассказал, как встретил лошадь и как её увезли торговцы. Только о драке с барышниками и урядником умолчал. Он хорошо знал: Татьяна и без того была на взводе, её хрупкая душа не вынесла бы подробностей этой безобразной сцены.
— Старый я стал… Отдал лошадь своими руками, — с горечью подытожил он, опустив взгляд.
Татьяна замерла. В её глазах отразилась бездонная тоска, а голос прозвучал словно издалека, будто она говорила сама с собой:
— Господи… Сон, что сено в дом привезли, был не к добру… Такое увидеть — к беде уж… — Она глубоко вздохнула, словно пытаясь удержать слёзы. — Что же мы будем делать? Как будем жить?
Степан медленно поднял голову. В его взгляде читалась усталость, но не отчаяние.
— Были бы здоровы — проживём, — произнёс он твёрдо, хотя в голосе слышалась нотка горечи. — Лошадь надо купить.
— Денег ведь не хватит, — тихо возразила Татьяна, и в её словах прозвучала безысходность.
— Корову придётся продать, — Степан говорил спокойно, взвешивая каждое слово. — У нас нет маленьких детей. Временно проживём и без молока. Без лошади трудно жить.
Татьяна долго смотрела на него, будто пытаясь прочесть в его глазах ответ на мучивший её вопрос. Наконец она тихо кивнула. В этом жесте не было ни протеста, ни слёз — лишь молчаливое согласие с неизбежным. Она приняла его решение так же безоговорочно, как принимала все тяготы их совместной жизни.
Глава 12
Филипп вернулся ещё до рассвета. Михха, завидев его, расплылся в широкой улыбке:
— Молодец, друг! Я был уверен, что ты справишься. Сегодня ты заслужил угощения!
Но Филипп не ответил. Он тяжело опустился на доску перед амбаром, свесил голову на грудь, словно груз невидимой ноши пригнул его к земле. Прежде он не знал страха — ни перед кем и ни перед чем. Слёз не проливал, а людей убивал с лёгкостью, будто мух. Но сегодня, увидев под Чёрным мостом безжизненное тело друга, он вдруг ощутил леденящий холод: «Не ждёт ли меня такая же участь?»
Михха, заметив его подавленность, насторожился:
— Что с тобой? Почему невесёлый? Или коня не смог увести? Рано, что ли, хвалю тебя?
— Лошадь увёл… Не беспокойся об этом… — глухо прошептал Филипп.
— Тогда отчего печаль?
— Мы… похоронили Волка Палюка… — голос Филиппа дрогнул, и слёзы, которых он прежде не знал, покатились по щекам.
— Волка Палюка?! Как так?! — встрепенулся Михха.
— Ночью… — Филипп вытер рукавом глаза, прежде чем продолжить. — Коня я увёл ночью. Зная, что за нами может быть погоня, приказал товарищам задержать их. Степан с Максимом и правда погнались за мной. У Пакашевой рощи их встретили мои друзья. Но Степан схватил Волка Палюка и бросил под Чёрный мост. Сегодня мы похоронили его в лесу…
Он замолчал, а в воздухе повисла тяжёлая тишина.
Михха ненадолго задумался, потом резко бросил:
— Так ему и надо!
Филипп вскинул голову — в его взгляде вспыхнул гнев. Он ожидал, что Михха опечалится из-за потери его товарища, но хозяин продолжал с каким-то холодным удовлетворением:
— Напал — уничтожай. Он, дурак, и себя не защитил, и в их руки попал. Так ему и надо!
Филипп мысленно согласился с Миххой. В душе он тоже корил товарищей за слабость, за то, что не смогли постоять за себя. Но тревога грызла его не из-за этого. Другое страшило его куда сильнее.
— Волка Палюка, видно, мучили… Обе руки вывернуты были. А на лбу — чёрная полоса, выжженная вожжами. Шея свернута назад… Это очень плохо. Он мог не выдержать и рассказать…
Наконец Михха понял, чего боится Филипп. Он шагнул ближе, голос его смягчился, но в нём по-прежнему звучала стальная уверенность:
— Ты живёшь под моим крылом — ничего не бойся. Теперь Степан не только мой, но и твой смертельный враг… Давай зайдем в избу и поговорим…
Глава 13
Татьяна пробудилась от звонкого петушиного крика. Вздохнув, приоткрыла глаза. Рядом неподвижно лежал Степан — словно бездыханный, будто душа покинула тело.
— Степан… — тихо позвала она.
Муж не шелохнулся. Тревога сжала сердце.
— Не заболел ли?.. — Она легонько потрясла его за плечо. — Ай, Степан, вставай же…
Он резко очнулся, вынырнув из мрака тяжёлого сна. Взгляд был растерянным.
— Что случилось?
Увидев, что муж в порядке, Татьяна чуть успокоилась. Хотела сказать, что пора пахать, но воспоминания о вчерашних невзгодах заставили прикусить язык. Отодвигая полог, тихо промолвила:
— Ничего, Степан, просто пора вставать.
Степан вскочил с постели стремительно, будто пытаясь убежать от гнетущих мыслей.
— Какой сегодня день?
— Должно быть, вторник.
— Верно. Аталкассинский базар — в среду. Поедем продавать корову. В следующий понедельник поеду за лошадью.
— А что сегодня будем делать?
— Картошку посадим.
— Без лошади?
Молчание повисло между ними, тяжёлое, как свинцовая туча. Наконец Степан, не решаясь взглянуть жене в глаза, произнёс:
— Соху сам потяну.
— Ох, господи… Всю деревню насмешим…
— Что тут смешного?
— Где это видано, чтобы человек соху тянул.
— Если кто не видел — сегодня увидят. Мне за это нисколько не стыдно.
— В понедельник коня купим, тогда и посадим картошку.
— Нельзя ждать, Татьяна. Опоздаем. Если сажать слишком поздно, картофель не уродится. Начать надо сегодня же.
Татьяна замолчала. Слова застряли в горле.
Степан обулся и вышел во двор. Сердце сжалось, когда он увидел пустую телегу с сохой. Ноги подкосились — он опустился на дрова, словно сбитый порывом ветра.
Из сарая выпорхнула ласточка. Расправив крылья, она легко облетела дом и присела на ветку орешника, тенью накрывавшую крышу. Птица заливалась звонкой песней, пытаясь развеять печаль хозяина, но он не слышал её — душа была глуха к красоте утра.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: