Любовником он был неутомимым. Засыпал на мгновение, просыпался и снова был готов к бою. Еще одним незабываемым моментом в эйфории его первой брачной ночи был умопомрачительный аромат, аппетитный вид и божественный вкус поджаристых блинчиков с мясом и сметаной. «Счастье есть!» – закатывая от удовольствия глаза, думал Родион.
Несколько месяцев они жили в состоянии экзальтированной радости от ночных утех. Родион работал менеджером в крупном магазине бытовой техники. Зарабатывал хорошо, но этого было недостаточно, чтобы платить за обучение Ирины, дочери Полины. Полине приходилось, как и раньше, подрабатывать массажем и уколами.
Река жизни, вспененная страстью, стала входить в свои берега. Нехватка денег, невозможность завершить ремонт охлаждали пыл страсти. Время шло, и «любовная лодка разбилась о быт». Секс в таком количестве, как хотелось Родиону, был для Полины излишним. Она все чаще сказывалась больной и «съезжала с базара».
Сблизила их вновь беременность и роды Ирины. Поля узнала, что дочь хочет сделать аборт, потому что «ребенок не от того, с его отцом все не так, и вообще ей всего девятнадцать лет, и она не собирается портить свою жизнь». Она уговорила девушку оставить ребенка, обещала помогать. Малыш – рыженький, солнечный мальчик – с первых дней беспокоился и истерил при виде мамы и блаженно засыпал, успокаиваясь с бабушкой.
Юная, взбалмошная, избалованная и залюбленная бабушкой Ира какое-то время пыталась жить с «не тем» парнем, но он был «отвратительным»: не покупал вторую «клевую» пару сапог, не отпускал на дискотеки, требовал, чтобы она кормила ребенка и иногда убирала разбросанные по квартире вещи.
– Беспредел! Я тебе не рабыня Изаура! – огрызалась Ира, хватала ребенка и бежала к маме просить убежища.
Полина полюбила Костика – как огненный осколочек блеснувшего последний раз в ее жизни солнца материнства. Ведь, по сути, ее дочь была вечным подкидышем, ее воспитывала не Полина. Поэтому Поля кидалась к ним обоим с жаром нерастраченной материнской любви. Она кормила, одевала, баловала, задаривала подарками. Она не осознавала, не хотела понимать, что ее любовь была слепой, эгоистичной, одурманивающей. Она разрушала молодую семью, не давая молодым привыкнуть, притереться, притерпеться друг к другу. Полина не поддерживала дочь в ее силе, а развращала ее, потакая слабостям. Бывает брак стабильный, бывает – гостевой. У Иры был «челночный». Она моталась туда-сюда с ребенком, манипулировала всеми и жила, где удобно.
Оставив «бедненькую Ирочку» «втыкать» в компьютер, Полина зацеловывала внука, одевала, и они с Родионом шли его выгуливать. Родион мечтал стать отцом, он тоже полюбил симпатичного солнечного мальчика и горделиво катил коляску, второй рукой держа за руку любимую жену. Это была подмена реальной жизни чужой. Некая компенсация, игра. Ему словно бросили кость, а он, как молодой щенок, гонялся за ней, никак не желая понять, что кость – искусственная.
Каждый раз, отвергая его как мужчину, Поля на первых порах ласково, а потом все более раздраженно, громким шепотом шипела: «Масик, ты что, Ира еще не спит! Отстань, потом, Костика разбудишь! У тебя только одно на уме, на мне вся семья! Я так устала!» Род знал: настаивать бесполезно. Если что-то было не по ней, Поля надувала губки и молчала сутками.
Родион понимал, помогал жене, как мог, но все больше чувствовал себя как в детстве: никому не нужным и отверженным. Мало того, в его собственной квартире ему не было места. В комнате целыми днями у «компа» сидела полуголая, нечесаная Ира, на кухне одновременно готовила еду, стирала или гладила жена. По коридору ползал или катался на велосипеде Костик.
Главным счастьем Полины было своевременное возвращение мужа домой. Она сильно ревновала его к молодым девочкам на работе. Когда он задерживался, она впадала в панику, рисуя себе «ужастики», как муж разбился по дороге или целуется с какой-нибудь молодой девкой. Но чаще всего она представляла Родиона возвращающимся с работы пьяным. Она принюхивалась к нему, упрекала за «мутный взгляд». Муж не пил. Вообще. Но страхи детства и замужества скользкими горгонами просачивались в ее воображение. И она дождалась. Он пришел однажды, еле волоча ноги, дыхнул на нее перегаром. С криком «Я так и знала!» Поля накинулась на пьяненько и ласково улыбающегося мужа с кулаками и вытолкала за дверь: «Пошел вон, пьяница несчастный!»
Родион домой не вернулся. Протрезвев через час на скамейке в парке, он понял, что домой ему возвращаться не хочется. Там жили чужие люди. То счастье, огромное, радостное, щемящее, которым была напоена каждая клеточка его тела, незаметно, на цыпочках ушло из его тела и из его дома. Род нащупал в кармане мандарин. Он стащил его в подарок любимой с корпоратива, куда его затащили буквально силой. Там он выпил буквально наперсток чего-то спиртного, ну не смог отвертеться! Род чистил мандарин, предвкушая сладкую влагу в своем пересохшем рту, но оранжевые душистые капли брызнули ему прямо в глаза. Зажмурившись от рези и неожиданности, мужчина разрыдался. Сотрясаясь всем телом, раздираемый душевной болью, он пытался взять себя в руки и не мог. Начался дождь, редкие прохожие спешили укрыться от холодных, льющихся, как из брандспойта, потоков воды. Никому не было дела до молодого мужчины, судорожно закрывающего лицо мокрыми ладонями и сквозь горькие всхлипывания выталкивающего из измученной груди только одну фразу: «Господи, мама… Я не могу так больше!»
Полина, вечером в сердцах указав мужу на дверь, к утру запаниковала. Ей не перед кем было теперь разыгрывать спектакль обиженной девочки, поджимать губы и, демонстративно отворачиваясь, молчать. Дочь спала без задних ног, разбросав расплывшееся тело в крошках от печенья на смятых простынях. Костик храпел, как маленький мужичок, у ее ног. Где его искать? Куда идти? Что делать? Память услужливо подсовывала слова Родиона, сказанные с тоской: «Я не могу так больше жить!» – и старую поговорку: «В такую погоду хороший хозяин и собаку из дому не выгонит». Она металась по квартире, как переполошенная наседка, и не знала, что делать. В какой-то момент она осознала, что у нее на свете никого нет, кроме Родиона. Есть сестра, живущая в России, у которой от белой горячки умер первый муж и безбожно пьет второй. Она никогда не слушает Полю, а с места в карьер выливает на ее голову ушат негатива. И дочь, которая будет смотреть на нее осоловевшими от вечного сидения в интернете и недосыпа глазами.
У нее есть или, вернее, еще вчера был мужчина. Так жарко и трепетно любивший ее, готовый положить за нее голову на трамвайные рельсы… Ругая себя последними словами, Полина схватила зонт и бросилась на улицу.
Он не появлялся трое суток, не ходил на работу, ночевал в лавке на полу у старого таджика, торгующего самсой на базаре. Чтобы как-то согреть продрогшее насквозь тело в невысыхающей одежде и усмирить мятущуюся от болевых спазмов душу, он не отказывался от ста граммов водки, которые подносил ему старик. Но от выпитого к его плачевному состоянию добавлялись тошнота, головная боль, дрожь в руках и ногах.
Старый таджик, выслушав историю Родиона, согласился взять его помощником в лавку – печь лаваш, продавать самсу. Спросил Родиона, есть ли у него родители.
– Мама умерла несколько лет назад. Она меня по-своему любила. Но я ей мешал устраивать личную жизнь, и она меня часто гнала из дома. А отец? Да, есть, давно живет в Москве, у него другая семья.
– А ты ему позвони, – подсказал дед.
Родион, видевший отца всего два – три раза за всю жизнь, жадно ухватился за эту идею и сразу набрал номер отца. Еле сдерживая рыдания, всхлипывая, как ребенок, он смог выдавить из себя только две фразы: «Папа, мне плохо. Помоги мне». Почуяв что-то неладное, мужчина на другом конце провода четко и спокойно сказал: «Сын, дождись меня. Я вылетаю».
Родион облегченно вздохнул, словно гора свалилась с плеч. И хоть во внешнем плане ничего не изменилось, нестерпимая боль внутри него начала растворяться в уверенности и надежде. Почувствовав тыл за своими плечами, он не стал дожидаться, что «приедет барин – барин нас рассудит», и пошел домой. Его передернуло от плаксивого голоса и растерянного взгляда жены. В глубине души шевельнулось что-то похожее на отвращение.
Дома была идеальная чистота, пахло испеченными пирогами. Ирина, прихватив сына, ретировалась, не выдержав нытья, стенаний и ничегонеделания матери. Сейчас ей было выгоднее помириться с отцом Костика. Полина, вскрикнув от радости, бросилась на шею исхудавшему Родиону, но он жестом остановил ее порыв. По сравнению с той болью, которую он пережил, телодвижения жены ощущались как фальшивка чистой воды.
– Стоп. Я больше не играю в твои игры. Я вернулся к себе домой. Это не значит, что я вернулся к тебе. Ты меня унизила, выставила на улицу, как нашкодившего пса. Я не скрою, у меня есть к тебе теплые чувства. Но сейчас мне не хочется ни говорить с тобой, ни видеть тебя.
Полина, вместо того чтобы как мудрая женщина, накормить мужа, окружить заботой и на время молча отойти в сторону, дав ему возможность прийти в себя, стала из чувства собственной вины и стыда обвинять Родиона и взывать к его совести.
Родион посмотрел на нее долгим печальным взглядом и побрел в ванную. Теперь Поля все чаще напоминала ему мать. Обернувшись у двери, он сказал:
– Ты меня не слышишь. Я не могу до тебя достучаться. У нас есть с тобой последний шанс, пойдем на консультацию к Надежде.
Полина было дернула плечом, поджала по излюбленной привычке губы, но, вспомнив свои переживания последних трех дней, и то, что он – единственный, кто есть у нее на свете, торопливо кивнула.
Индивидуальная консультация
Они пришли на консультацию вдвоем. Я дала им достаточно времени, чтобы каждый высказал и изложил свое в?дение ситуации. Родион говорил через внутреннюю муку, словно душа его была изранена разбитым стеклом, и каждое слово или упрек жены вызывали в нем боль и были невыносимы. Полина пришла, надев свои привычные маски: капризной девчонки (так ей было удобнее добиваться всего, чего хотелось), непримиримой обвинительницы («Я так и знала, что он пьяница и рано или поздно проявит себя») и наседки в курятнике, сидящей на яйцах, когда там началась суета. Маски были ее броней, которой она неуклюже задевала ранимого, тонко чувствующего мужа и этим выводила его из себя.
Через полчаса наша сессия напоминала жалобы двух детсадовцев, которые пришли к воспитательнице и наперебой ябедничают друг на друга. Полина, как маленькая злая собачка, тявкнув и укусив мужа, убегала в свое бронированное убежище, зависая в долгом тягостном молчании. Родион вскрикивал от боли и пытался сказать жене, что ему больно, высказать, чего он хочет, но обращаться было не к кому. «Чур, я больше не играю», – говорило из-под брони лицо с плаксивым выражением.
В какой-то момент мне стало не по себе, начала закипать злость. Как гештальт-терапевт я четко осознавала, что чувства принадлежат не мне, а только отражают то, что происходит между супругами и сильно подавляется.
– За что ты злишься на своего супруга?
Вопрос был задан Полине. Но они одновременно, чуть привстав со своих мест, дуэтом начали говорить на повышенных тонах:
– Скажите ему…
– Скажите ей…
– Уважаемые, я психолог, а не переводчик с русского на русский. То, что вы хотите сказать друг другу, все, что накипело, вы можете напрямую высказать прямо сейчас.
Дело слегка застопорилось. Они давно разучились разговаривать друг с другом. Их общение в последнее время превращалось либо в бомбежку из упреков, претензий и обвинений, либо в молчание. Притормозив на полном ходу, они снова хором начали высказывать друг другу то, что наболело. Я далека от того, чтобы с точностью изложить их претензии друг к другу, но приблизительно это звучало так:
– Ты поздно приходишь домой! Я тебе больше не интересна! Конечно, на работе тебя осаждают малолетние телки! Зачем тогда надо было жениться? Гулял бы себе сколько влезет! Дома ничего не хочешь делать, сколько раз просила тебя потолок на кухне привести в порядок! От тебя вечно несет либо женскими духами, либо перегаром! Так и знала, что ты алкоголик!
Настраиваясь на клокочущую от возмущения клиентку, я ощущала странную внутреннюю пустоту, так, словно основная часть того, что она говорила, не имело под собой основания. Может быть, впервые за годы своей практики я не сочувствовала женщине. Я чувствовала ее цепкость, живучесть, «слабость», способную переломать другого через колено. Сопоставив факты, которые Полина озвучивала на клиентских группах, я находила подтверждение своим догадкам. На какое-то мгновение я отстранилась от роли психотерапевта. Сейчас я выступала, скорее, в роли защиты обвиняемого.
– Полина, вы действительно чувствуете запах духов и перегара?
– Да, чувствую, – с упрямым выражением лица ответила женщина.
– Странно. Когда вы впервые пару лет назад пришли на расстановки, то сказали, что из-за перебитого носа потеряли обоняние.
– Но я думаю, что запах есть, – уже не так напористо парировала супруга.
– Вы когда-нибудь видели мужа рядом с женщиной в более интимных отношениях, чем это допустимо с коллегой на работе?
– Сама не видела. Но и так понятно, что они виснут на нем.
– Полина, а кто был инициатором вашего брака?
– Я. Он хотел, но «телился». Я сказала, что пока паспорта в загс не отнесем, – никакого секса.
– Скажите, пожалуйста, сколько раз за семь лет вашего брака этот, как вы говорите, «алкоголик», приходил домой пьяным?
– Один… Но я знаю, как это бывает!
– Полина, вы говорили, ваш отец пил?
– Да, и дед тоже, и дядя в петлю полез от белой горячки, и брат двоюродный пил, и муж сестры умер от пьянства, и все мои предыдущие мужья были пьяницами.