Ингредиент. Том 1

Спал я или бредил? Но я решил не идти домой. Солнце заснуло, и меня клонило в сон. Я боролся с этим на берегу реки. Серебряная глядь воды отражала полет птичьего косяка. Я смотрел, как с выступов склонились маки, словно желая напиться воды. В сердце воцарился покой. Я был один, но чувствовал вокруг себя сотни ду хов и множество живого, теплого и светлого. Я ощущал, как закрываются бутоны цветов и как там, на ветвях, оседает пыльца. Закрывал глаза и представлял, как под водой играют в салки мальки, и каждый камушек отражает малейший речной отблеск. Я спал или нет? А разве это имеет значение? Если мой сон так прекрасен, то пусть мне завидуют.

Взошла луна и разлила на землю молочный свет. Не просто так говорят, что, купаясь в отражении его, можно стать счастливым: весть ночной небосвод при одном только взгляде на него погружал в сумасшедшую эйфорию. Я наслаждался своей родиной до дрожи, до бешеного сердцебиения. Я бы купался в этом вечно.

Приземлившись на песок, я стал размышлять, сколько времени должно пройти, чтобы эта красота перестала восхищать, приелась, надоела. Да, все же зависимый от родной красоты никогда не будет подле нее трезвым.

Тут я услышал шорох в близлежащих кустах. Не сказать, чтобы я до дрожи испугался, однако мало приятного в том, чтобы встретить незнакомца посреди ночи. Но кто, если не я, как мне тогда показалось, должен выяснить о нем. Чистые просто так в кустах не прячутся.

– Эй, – шепнул я.

Куст перестал дергаться. Я спросил:

– Кто ты?

Она вышла ко мне. Юная волшебница, от которой пахло шоколадом, вишней и огнем, молодая девушка, которую я буду вспоминать на смертном одре. Она вышла, а ее красные волосы источали неведомый свет. Магия устрашает, когда застает врасплох: никто не может представить большей красоты, чем волшебство, которое попало в руки к красивой женщине: уж она-то явно знает, что с ним делать. Глаза отвести было невозможно: я как дурак пялился на ее губы. Они были словно нарисованными, у людей таких не бывает. Ярко-красные и глянцевые, будто над ними колдовали всю ночь. Глаза светло-чайного цвета лукаво глядели на меня, и горячая дрожь бежала по моим плечам. Рыжие, почти красные волосы, завивающиеся в крупные кольца, густыми прядями легли на пышную грудь. Девушка была в костюме цвета хаки с жилеткой и плотно прилегающими брюками, который подчеркивал силуэт ее тела. Белая кожа на шее блестела не меньше, чем в районе ключиц. Ее пальцы водили по рукояти кинжала на ремне: изящное оружие было украшено рубином. Никогда не видел подобного. Она выглядела угрожающе и утонченно. От нее веяло и храбростью, и нежностью. Но были и такие запахи, которым я в то время еще не мог дать название: до этого я не знал, как пахнет страсть, желание и дерзость, а это все бродило с ней по пятам, куда бы она ни направилась. Я не уставал удивляться, как ей удавалось делать из меня человека, хоть я и сопротивлялся. Кажется, с той минуты, как я ее впервые увидел, какой-то ультразвук ворвался в мое тело, и я разучился думать о чем-то другом. В голове была лишь она: когда я переживал, то думал, что она бы сказала, когда смотрел на что-то прекрасное, я вспоминал, как она восторженно вздыхает, как она на меня посмотрела впервые: так хитро и красиво, что ее взгляд показался острым. Наверное, она тогда уже все знала: что будет со мной и как быстро я окажусь в ее сетях. Конечно, знала: в ее жизни все было ювелирно просчитано. Я, возможно, даже единственным не был. Но в тот момент, даже если бы я был уверен, что все закончится вот так, я бы все равно не стал этому противиться. Невозможно повернуть судьбу так, как тебе нужно: судьба изменчива, однако лишь она знает, чего ты хочешь. Во всяком случае, иногда, получив некогда желаемое, мы убеждаемся, что душе было необходимо совсем другое. Что ж, в таком случае получается, что я тайно желал стать проклятым. К тому же, строго говоря, в моем проклятии виноват только я сам: София сделала меня всего на один ранг ниже. Касалось ли мое «понижение» ее планов или это получилось «заодно»? Мне до сих пор неизвестно.

Она ответила:

– София.

– Ты маг? – робко спросил я.

Она снова улыбнулась так, что я почувствовал слабость в коленях.

– Я волшебница, – ее голос звучал уверенно и бархатно. Он отличался от наигранно-высоких женских тембров, которые мне приходилось слышать. Чем ближе мы с ней знакомились, чем чаще я слышал не то, что она говорит: таким голосом я желал услышать то, от чего пошел бы на десятки проклятий, – но про тебя спрашивать не стану.

– П-почему?

Она засмеялась:

– Потому что я и так все о тебе знаю, Райос. Все-все. – Расскажи же.

– Маленький чистенький мальчик. – она погладила мои волосы. – Я так и знала, что чистые страдают эгоцентризмом, ведь кто еще захочет слушать о самом себе? Хм, а ведь ты отличаешься от них. Точно, отличаешься. В тебе столько желаний.

Признаюсь, раньше я считал, что отличаюсь только тем, что мои волосы темнее, чем у большинства чистых.

Она обошла меня и прислонила свою ладонь в моей спине.

– Сердце горячее и способное любить. Ну и какой же ты теперь чистый?

Я слушал ее и не мог пошевелиться. Не мог понять, взрослой она была или маленькой, стоило ее бояться или восхищаться?

Прервав мои размышления, она отошла от меня на несколько шагов, а потом резко повернулась и бросила кинжал в мою сторону. Он рассек воздух в паре сантиметрах от моего виска и вонзился в рядом стоящее дерево. Мое сердце пропустило несколько ударов, прежде чем я наконец громко выдохнул и сжал дрожащие руки в кулаки.

– Ха-ха-ха, – позлорадствовала София, – ты пугливый! Хотя я бы никогда не целилась в тебя. А я всегда попадаю куда хочу. В метании мне равных нет.

– Ты тренировалась?

Она обиженно покачала головой:

– Я с этим родилась.

Меня унесло в омут, из которого не было выхода. Нет шансов быть чистым, если думаешь о юной волшебнице больше, чем это позволительно. А позволительно ровно нисколько. Я даже удивляюсь тому, как долго мне удавалось носить белые одеяния, бродя ночами с красоткой. Ближе друга у меня не было. Может, поэтому Боги и смиловались надо мной.

Мы становились все ближе и ближе. Она показывала мне такие вещи, что я не верил своим глазам. Помню, мы лежали на холме и наблюдали, как красиво небо окрашивается в персиковый цвет заката.

– Ты погляди, какое все красное! – восторженно произнесла она.

Красного на небе не было.

– Все розовое, – возразил я.

Она перевернулась, и теперь ее янтарные глаза как два огонька прожигали мое лицо: на этот раз в них была капля гнева, которая, зная удивительную Софию, могла устроить пожар, который непременно сжег бы все поле.

– Нет! Красное. Хочешь, покажу?

Я нетерпеливо кивнул.

Она крепко схватила меня за руку, и я понял, насколько холодны мои руки. Или ее ладонь была слишком горячей?! Второй рукой она указала на небо в конкретную точку.

– Смотри сюда!

А затем она сделала легкое движение: выглядело так, как будто она смахнула воду с кончиков своих пальцев. И облака в том месте вдруг стали алыми. Все небо выглядело страшно и прекрасно, оно было действительно пугающим, но в то же время великолепным. Как и она.

– Как?! – только и смог сказать я.

– Не терплю розовый.

А моя рука так и осталась крепко сжатой. Может быть, тогда судьба все и решила. Но даже эта ситуация не насторожила Богов.

Не насторожила их и ее бешеная радость от жизни. Да-да, именно бешеная! Она радовалась почти всему, что видит. Ее жизнерадостность не раздражала меня, но приводила в шок. Как ни смотрел на нее, мне казалось, что ее глаза радуются: как бы она ни хмурилась, они переливались как драгоценность, игриво меняя цвет. Они были то теплыми, янтарными, будто ты пришел к кому-то в гости, туда, где запах выпечки звучит громче приглушенных мелодий пластинок, ярче солнца и желтых осенних листьев; то темными, как глоток черного кофе, когда серебряный мороз сковывает пальцы. Я был пьян от ее глаз, от ее запаха, но больше всего – от того, что она умела быть счастливой. Когда я наблюдал, как она завороженно перебирает листья каштана и окрашивает их в разные цвета, попутно смеясь и радуясь всему, что у нее получается, я чувствовал себя таким дураком: может, я сам лишаю себя возможности научиться жить боязнью показаться ребенком? В каком возрасте наивно радоваться становится неприличным? У меня благо возраста и нет, но на людей посмотришь.

Еще она умела здорово злиться. И пусть я был в восторге от ее жизнелюбия, именно ее злость заставляла в нее влюбляться. Много я бы отдал, чтобы посмотреть еще раз, как она закатывает глаза и разводит руки в стороны, а затем берет камни из воздуха и кидает куда вздумается. Волшебство ее гнева было красным: возле рук мелькали багровые искры, а глаза и вовсе окрашивались в алый. Кажется, ярость активировала ее магию так, что она в считанные секунды достигала своего максимума. Я видел многих волшебниц, но она была определенно самой виртуозной. Вздорная дуэлянтка, сумасшедшая чародейка. Безупречно она владела и заклинаниями приворота, однако для себя самой никогда их не использовала: впрочем, для нее это было совсем не актуально, ведь мало кто оставался к ней равнодушным; она всегда добивалась своим появлением того эффекта, которого желала.

Райос

Нашего первого поцелуя никогда бы не случилось, если бы не ее характер. Наверное, я бы сто лет ждал. Эти сто лет даже не приходилось бы ни у кого занимать. Что ж, очередной плюс быть бессмертным – не нужно бояться, что упустишь время, когда пора поцеловать девушку: понятие и ощущение быстротечности среди нас совсем иное, нежели у людей.

Стояло раннее утро. Я обещал ей, что приду до начала молитв. Это было против всех правил, я не должен был выходить из дома. Хотя я и не выходил: выпрыгнул из окна. Трава была мокрой и мягкой, и я понял, что никогда еще не наблюдал утреннего обаяния этих мест. Как мне повезло, что у меня была эта девушка. Как многое она мне открыла. Мое сердце стучало взволнованно и музыкально, внутренний голос говорил ее привычными фразами. Каждый мой шаг становился легче предыдущего, и я уже перестал думать обо всем, что ждет меня после прогулки. Да и, честно говоря, мне было искренне на это наплевать: сколько я ни представлял, как меня наказывают, я ни разу не почувствовал стыда и сожаления. Тысячи раз я бы поступал так же: уходил бы наконец чувствовать, переживать, слушать стук собственного сердца, ощущать запахи и задыхаться от любви.

Мы с ней любили друг друга. Оглядываясь назад, я все крепче убеждаюсь, что детской увлеченности в этом не было. Откуда же у меня такая обида? Ведь я никогда не сомневался во взаимности. Обида только оттого, что она убеждала себя в обратном, надеялась не найти в себе самой ни грамма этого опьяняющего чувства? Я должен ее простить. Беда в том, что она была во всем сильнее и ярче. Строго говоря, я был ее не достоин. А женщина, наверное, ждет того, кто бы превосходил ее. Что ж, в ее случае любовь обошлась с ней жестоко: я точно знаю, что она меня любила.

Ну, а я нарушал закон с мыслями о ней, с робким шепотом ее имени, со смелыми и далекими от реальности фантазиями. Признаться, иногда меня охватывал страх, но стоило вспомнить ее голос, как по всему телу бежал приятный огонек.

Мы встретились на поляне. На ней было коричневое свободное платье и целый десяток цепочек на шее.

– Я кое-что тебе покажу, – сказала она и взяла меня за руку.

Она всю дорогу не говорила ни слова: я слушал только ее радостное дыхание и смотрел на ее улыбку, вдыхая запах шоколада. Солнце играло с переливами ее рыжих волос. В воздухе кто-то распылил слишком большую дозу счастья: мне было тяжело дышать.

Мы пришли. Шум воды оглушал меня: я никогда не был так близко к водопаду. Я огляделся по сторонам: никого не было. Мы будто оказались в ожившей картине.

– Идем же, – крикнула София.

Она сняла ботинки и стала заходить в воду. Ее платье поднималось водой. И вот она уже плыла в сторону водопада. Я, не думая ни секунды, поплыл за ней. Чем ближе мы были к водопаду, тем сильнее закладывало уши. Я увидел, как она нырнула перед жестким потоком воды, и повторил за ней. Пусть я и отставал, но вышли мы почти одновременно. В пещере за водопадом было потемнее, но все так же тепло и хорошо. Шум воды был глуховат: то ли магия, то ли оглушение после плавания. Она тряхнула волосами и стала выжимать платье. Я старался не смотреть, но краем глаза невольно следил за тем, как мокрая ткань подчеркнула ее изгибы. По ее щекам стекали серебристые капли; скатываясь по ее телу они приземлялись на песок. София села рядом со мной.

Я, наконец, заговорил:

– Здесь прекрасно.

– Да, – выдохнула она, – я тоже в восторге.

– Как будто волшебное место. Я даже не знал о нем.

– Ты только не говори никому, ладно? И никого не приводи.

Я понимающе закивал:

– Если приду, то только с тобой.

Она улыбнулась. И мы снова стали смотреть на водопад. И просидели бы так еще долго, но я все время боролся с тем, чтобы встать, пробежать несколько миль, свернуть горы. Откуда-то из меня лилась энергия, не позволяющая сидеть на месте, будто все тело вот-вот начнет ломить от безделья.

Никогда я не чувствовал подобного во время своей работы; бессмысленной, наверное, по сравнению с умением жить. Не помню, чтобы мне не терпелось предложить свою помощь бедняку или исцелять молитвами больную душу. Наверное, сложно захотеть оказывать помощь, когда сам не знаешь, для чего создана твоя душа: помогать может и слепой прибор, а сочувствовать – только тот, кто сам испытал тревоги, гнев, любовь, а главное – наполнен жизнелюбием. Ведь, если подумать, человек, убежденный в том, что жить и вовсе незачем, вряд ли станет убеждать в великом смысле жизни того, кто мечтает о смерти. И, может быть, сейчас, сгорая от желания подняться и потрогать, прочувствовать все вокруг, я гораздо полезнее привычного чистого. И тут я вскочил и подошел к водопаду.

– Ты чего?

– Хочу прикоснуться, – ответил я и протянул руку.

Вода стыла брызгать во все стороны, щедро поливая мое лицо и волосы. София подошла ко мне и прислонила свою ладонь к моей. Наши пальцы переплелись, и я опустил руку.

И вот она была передо мной. Ее лицо было мокрым и блестящим. Глаза светились, спутанные волосы пахли свежей выпечкой. Она была так близко, что я мог пересчитать ее веснушки. София разглядывала меня в ответ. Я чувствовал, как ее взгляд бежит по моим волосам, как она анализирует цвет моих глаз, как смотрит на мокрую рубашку. Мне становилось все тревожнее, и я не мог остановить хаос в голове, пока туда лезли мысли о том, как она выглядит без мокрого платья; а секрета в этом не было: ткань словно стала жидким медом, стекающим по ее гладкому и стройному телу, мне даже на секунду показалось, что я прикосновениями пальцев могу ощутить ее мурашки.

София взяла мою руку, положила себе на талию, сделала еще один шаг ко мне. К лицу подступила кровь, я не мог бороться с незнакомой дрожью. И ее губы. В голову ударил запах шоколада.

И я целовал ее снова и снова. Сердце горело пожаром. У ее губ был вкус вишни и крепкого чая. Я бы плакал, но не здесь, не сейчас. Как глупо, как стыдно! Разве так чувствует себя мужчина? Однако, я и не мужчина вовсе. Но чистый ли я теперь?

После этого я уже плохо различал грань между снами и явью. Мне казалось, что все происходящее со мной, кроме Софии, – временное, проходящее и не важное. Все для меня было тем, что можно легко исключить из жизни, и ничего не изменится. Тот день стал точкой отсчета для меня: я стал другим, и все во мне теперь дрожало от мысли о ней, и я бы молился даже на ее тень. Она стала для меня реальнее, божественнее и ощутимее любого Бога. В этом ли мое кощунство? А может, в этом моя благодарность Всевышнему, восхищение создателями, сотворившим Ее совершенство и послали мне любовь, которая жжет, губит меня. Но целиком ли это моя вина? Или же я подчиняюсь судьбе, под командованием которой страсть ворвалась в мою чистейшую душу и заставляет улыбаться самому существованию волшебницы.

Или же София – искушение, грех, который испытывает меня? И пусть! Губи, терзай, забирай ее всю! Души и не оставляй и надежды на чистоту! Я не мог жить теперь, жадно вкусив напиток нежности: остальное теперь пусто, пресно, отвратительно и бессмысленно. Мое сердце уже сделало выбор. Да и выбирать было не из чего: или погибнуть, или очерниться посланной мне страстью.

И я молился. Я каждый день думал, хорошо ли ей. Каждую секунду переживал о том, что она думает. Когда она гладила мои волосы, я смотрел в ее глаза и был счастлив, что способствую ее счастью. Она стала моим смыслом.

Она отвела меня в свою долину однажды. Эта девушка с тяжелой судьбой, которую бросили родители, она всю жизнь провела в женском интернате. Среди ее соседок вряд ли нашлась бы та, с кем ей можно пообщаться: к Софии у всех было лишь чувство раздражения или зависти. Мне сложно осуждать их. Каждая мечтала обладать хотя бы сотой долей ее магии, многие даже сочиняли легенды том, что в ней течет эльфийская кровь: что только не придумается для того, чтобы усмирить свою злость. Куда проще думать, что тебе не дано, чем расширять собственное волшебство. Магия Софии шла от ее горячего сердца и быстрого ума. И если первое обрести невозможно, то второе поддается корректировке. Но прежде я не видел подобную силу духа. Она не отчаивалась из-за глубоких ран. На тренировках София себя не щадила.

Если бы была возможность, я бы стал слагателем и писал о том, как она занимается.

– Моя цель – чтобы дерево зацвело, – сказала как-то она, указав на старый дуб.

– Дуб? – возмутился я. – Ты же знаешь, что.

Она с улыбкой прислонила руку к моим губам.

– Все будет, – произнесла она, – если захотеть, все будет.

София отошла метров на пять и закрыла глаза.

На кончиках ее пальцев образовались золотистые шарики. Она раскручивала руки, рисуя в воздухе круги света, была сосредоточена и серьезна. Это еще одна причина, почему мне нравилась за ней наблюдать: она хмурилась и морщила нос; любое проявление мимики казалось мне интересным. Затем она соединила две руки и опустилась на колени.

Когда София открыла глаза, я увидел, что ее зрачки стали красными, и она начала шептать заклинания. Опустив руки, она сильно разозлилась: дерево озарилось ярко-желтым светом, но нем не было ни одного цветка.

– Вот проклятье!

Она вновь отошла подальше и стала обходить дерево. Вокруг него возник сияющий фиолетовый купол, поднялся ветер, и листья шумно задрожали. Почему-то у меня жгло в желудке: то ли от восхищения, то ли от нетерпения. Интересно было представлять, что при этом ощущает она: в ее взгляде читались сильнейший азарт и жажда магии. Ветер становился таким сильным, что стоять было все тяжелее. Я сел на похолодевшую землю, но София непоколебимо продолжала колдовать.

Послышался нежный звон, как от колокольчиков, и купол лопнул, рассыпавшись на мелкие пузырьки.

От злости она зарычала как зверь и побежала в лес. Я окликал ее, пока не заметил, как она мчится на несчастное дерево. Ничего лучше не придумалось, кроме как уйти с дороги: вряд ли она помиловала меня, останови я ее в разгар чародейства, даже по великой дружбе.

В яростном прыжке она ударила дерево обеими ногами. И чудо свершилось.

Музыка, вдруг зазвучавшая, была нежной и тихой: в ней слышались и тот же знакомый звон колокольчиков, и пение птиц. Ствол наливался золотым светом от корней до кроны, и на ветвях. О, да! На ветвях распускались цветы. Они были крупными и красными, похожими на лилии, но больше. И источали волшебный аромат какого-то сливочного десерта: конечно, цветы так не пахнут, но кто запретит юной волшебнице чудить?! На алых лепестках виднелись зеленые крапинки. Музыка звучала все громче и громче, и мне вдруг стало спокойно и весело.

– Не хватает белого, – сказал я, глядя на яркое дерево, вокруг которого вдруг выстроились розовые камни.

– Да-да, я тоже думаю.

София отошла еще на три шага, резко повернулась к дереву и, точно так же, как и с облаками, стряхнула на ветви белые цветы. Они втиснулись меж гигантских лилий, картина стала нежной, свежей. Запахло черемухой и медом. Бабочки так и резвились рядом. Я все думал, не слишком ли здесь для них прохладно, а точнее, не слишком ли бессовестной оказалась ее магия: казалось, красота ее волнует куда больше законов природы. Такой подход гармонично сочетался со всем ее образом: иногда мне приходила мысль, что, назовись она проклятой, я бы ей сто раз поверил, во всяком случае, сходств предостаточно. Начиная с моего желания, не характерного для чистых, заканчивая дорогим и соблазнительным запахом ее тела, который гнал в мою душу густой туман. Сама ее способность заставлять меня обо всем забыть уже навевала размышления о дьявольских силах, но здесь я свою тревогу игнорировал: во мне уже глубоко засело смирение, что я покорно подчинялся темным силам.

Я тоже показывал ей частицу своего мира. Пришлось вместе с ней раздавать еду нуждающимся людям, которые никому не служили: уж так она просила взять ее с собой. Я шел позади, хоть она и не знала дороги, только оборачивалась и спрашивала, куда дальше. До чего было все красиво и светло, пока она, приплясывая, прогуливалась по лесу. Ни разу до этого не видел, чтобы к бедным отправились в обтягивающих брюках. Но, кажется, она бы и не подумала, будто что-то не так. Да и мне было плевать: я больше смотрел на ее воодушевленное лицо.

Сколько бы она ни притворялась, она была очень доброй. Я не впервые видел, как женщина изо всех сил прячет свою нежность. Многим кажется, что это дешевит и приглушает шарм, однако, некоторые даже при желании не пытаются показаться добрее: для этого не хватает ума и душевных сил. Самая большая глупость – считать доброту слабостью: герои черпают вдохновение для подвигов из доброго сердца и человеколюбия. Стало быть, это большая сила и, как и любая, исходит от любви; да и зло от того же, только в этом случае любовь не выросла дальше пристрастия к вниманию: этот стартовый набор выдается каждому ребенку, и, если он наращивает на него качества слабые, то и на добро сил не хватит. Но это все не о ней. Для нее нет ничего невозможного, и потратить ей себя не жалко. А это и есть доброта: не так важно, за какой она маской.

– Нам еще долго идти?

– Не-а, – говорил я, – там много красивых цветов. Тебе может понравиться.

И ей все нравилось.

В долине храмов было светло. Вдоль дороги выстроились люди. Кто-то прихватил с собой глубокие корзины, кто-то был не в состоянии нести даже их. Но, благо, культ взаимопомощи не позволил бы голодать одному, пока у кого-то есть еда.

Еще удивительнее то, что люди, вынужденные кому-то служить, иногда осмеливаются жаловаться. Боги вряд ли слушают такое с одобрением. Посмотрели бы они на тех, у кого нет кормильцев.

– Здравствуй, Райос, – поприветствовала меня Эмилия.

Эта женщина давно была мне знакома. Я подавал ей и ее семье, да и просто беседовал с ней. Она носила черный браслет на левой руке. Просто так здесь такие не надевают: эти браслеты носят жрицы наемной любви. Куда только одиноких женщин не забрасывает нужда. Это при том, что у нее было множество талантов и развитая интуиция. Многие считали, что у нее дар предвидеть многое. Я уж не стану говорить, что она заглядывает в далекое будущее: мне в такое верить не положено, но Эмилия и впрямь кое-что угадывала. У нее была дочь Кристина, очаровательная девочка: у нее были золотые волосы, совсем не в мать.

Кристина подбежала к Софии. Та наклонилась к ребенку с искренней улыбкой.

– Твои волосы похожи на огонек, – весело сказала девочка.

Софию тронули ее слова: она обняла девочку и взглянула на меня, как бы спрашивая: «Ничего?»

Я понял, что детям она нравится. Не было ребенка, который не подошел бы к ней. Не было девочки, которая не попросила бы потрогать ее волосы. Одной из них она показала свою магию.

– Смотри! – она взяла ее за руку и закрыла глаза.

Я снова увидел яркий свет и услышал шепот заклинания. София отпустила руку девочки и сказала:

– А теперь сожми руку в кулачок и закрой глаза.

Девочка подчинилась, а волшебница щелкнула пальцами.

– Открывай!

Она с удивлением обнаружила, что сжимает стебель красной лилии, и тут же принялась трогать пальцем лепестки цветка.

– Эй! – одернула ее София. – Осторожнее! Гладь с любовью. Он же все чувствует.

Глаза малышки округлились.

– Все-все?!

– Да! Как и ты.

У детей тоже есть какая-то магия: магия непосредственности, искренности, сострадания и восхищения мелочами. Всего этого взрослым так не хватает, что они ищут ощущения в лекарствах и опьянении, хотя самый сильный наркотик позитива бесплатен и легален, пусть и трудно достижим. Это умение быть счастливыми: то, что у малышей получается просто так. Однако, счастье заразно, поэтому, наблюдая за детской радостью, детскими взглядами и улыбками, я становился счастливее даже до того, как начал жить: до того, как встретил Софию.