Против течения

Глава 7

«Стой, бей или беги» – автоматическая реакция организма на стресс, описанная Уолтером Кэнноном.

Мою смело можно описать, как «стой» или «замри».

Я замерла, буквально впала в ступор, при этом меня потряхивало от холода, когда сильные руки Захара подхватили меня и водрузили на коня, предварительно обернув в дождевик.

Сидеть было неудобно и откровенно страшно. Помимо того, что я боялась упасть и сверкающей молнии, ужасно смущала близость мужского тела, пусть между нами и был слой брезента, по которому катилась вода.

Я не самый тактильный человек на свете, попросту не привыкла, и такая вынужденная близость не смущала даже, а парализовала.

Сколько мы добирались, я не знаю, по идее не дольше десяти минут, ведь половину пути в Вяткино я прошла пешком, по ощущениям же, примерно три вечности.

Из-за непрекращающегося ливня разглядеть место, в которое приехали, не получилось. Впрочем, в том состоянии я бы всё равно ничего не разобрала. Видела лишь двор, покрытый травой, и тропинку, ведущую к крыльцу светлого дома под коричневой крышей.

– Лиз, – крикнул Захар Дорофеевич, когда заволок меня в дом и поставил на прорезиненный коврик у входной двери. – Лиза!

Вряд ли среди лета в доме работало отопление, но перепад температуры после ледяного ливня был сильным, от чего меня затрясло ещё сильнее.

– Лиза! – гаркнул Захар Дорофеевич.

Стянул с меня дождевик, кинул прямо здесь же, на покрытые кафельной плиткой полы, оглянулся, не скрывая раздражения, то ли от того, что не может дозваться Лизу, то ли от моего присутствия и всей ситуации целиком.

Подхватил меня на руки и куда-то понёс по коридору, игнорируя мои никчёмные попытки выбраться.

Через минуту открыл межкомнатную дверь. Вошёл внутрь помещения, оказавшегося совмещённым санузлом с распашной душевой кабиной за стеклом, раковиной со встроенным шкафчиком и навесными полками вдоль одной из стен.

С каждой секундой меня колотило сильнее, зуб не попадал на зуб, я грозила сама себе откусить язык. Руки меня не слушались, ноги не держали. Я словно два часа в сугробе проторчала, а не максимум полчаса под летним, пусть и холодным, дождём провела.

Одной рукой Захар Дорофеевич – вот к чему это дурацкое отчество крутилось в моей голове в настолько неподходящий момент? – держал меня, второй настраивал воду в душе, распахнув стеклянные дверцы.

Почти сразу засунул меня под воду, как была, в одежде, босоножки стащил при входе в дом. Придержал в течение нескольких секунд, лишь когда убедился, что я не упаду, отпустил. Показал на банки с гигиеническими средствами, буркнул, что через пару минут принесут всё необходимо, и скрылся из вида.

Я же осталась под горячими струями, постепенно приходя в себя, с огромным трудом ворочая мозгами, думая, что же теперь делать.

В общей перспективе – понятно: переждать ливень, извиниться, отправиться домой, тем более к вечеру должны были приехать родственники, справлять сорок дней Зинаиде Макаровне.

А прямо сейчас – непонятно.

Мне из душа как выходить? Учитывая, что одежда промокла сначала под дождём, а после под душем.

Замотанной в полотенце?.. Нелепей ситуации в доме ученика не представить.

Продемонстрировала авторитет учителя, так продемонстрировала.

Вот позорище-то…

От судорожных раздумий, в коих я так и пребывала под душем, немного убавив горячую воду, вывело понимание, что в ванную кто-то зашёл. Я резко обернулась, сбила с лица воду, провела по стеклу ладонью, очищая от влаги и пара.

В помещении стояла Елизавета, почему-то я сразу узнала её, хоть и видела всего один раз, мельком.

Волосы убраны в косу, обмотанную вокруг головы, вышла старомодная, но гармонично выглядящая с остальным обликом причёска. Юбка сильно ниже колена, блузка с рукавами воланами по локоть, ряд браслетов на запястье.

Какая-то… как из кинофильмов середины двадцатого века.

Она приветливо махнула мне рукой, показала на стопку вещей в руке, потом на меня, давая понять, что это для меня. Положила на тумбу рядом с кабиной и вышла, осторожно закрывая за собой дверь.

Похоже, проблема, в чём выходить, решена. Жаль, что ситуация менее плачевной не становилась.

Но делать нечего.

С трудом стащила с себя сырую одежду, выжала, отложила в сторону. Спешно воспользовалась гигиеническими средствами, отметив приятный запах. Выбралась из душа, опасливо поглядывая в сторону двери, как бы кто-то не зашёл – защёлки впопыхах не нашла, – наскоро вытерлась полотенцем, и натянула на себя… платье.

Нижний слой из мягкого, приятного телу льна, верхний из более плотного. Простого силуэта, максимально скрывающего фигуру.

Не то, чтобы было важно показать себя. Вовсе нет!

Просто впервые я видела платье, скроенное сложно и многослойно, привлекательное при этом примерно, как картофельный мешок. Рукава три четверти, доходящие мне почти до запястий, и поясок с вышивкой.

Повертела в руках платок или шарф, или небольшой палантин, подходящий по цвету платью, прикидывая, как и куда его пристроить.

На плечи? Шею? Вместо пояса? В итоге ничего не придумала.

Волосы оставались влажными – фена не нашла – когда я выбралась из ванной.

Огляделась, пытаясь понять, куда мне идти и что вообще делать.

Всё тот же длинный коридор с однотонными, дымчатыми обоями на стенах. Белые двери, ведущие в какие-то комнаты, входная дверь, где осталась валяться моя обувь, а теперь аккуратно стояла на подставке-сушилке.

Длинное платье, подолом волочащееся по полу, в котором я походила на гнома-недотёпу, распущенные волосы, кое-как приведены в порядок, босиком, и всё это в чужом, кажущемся пустым, доме.

Психологический триллер какой-то…

В это время навстречу мне вышла полноватая женщина лет шестидесяти, точнее определить не получалось. По возрасту она годилась мне в бабушки – это я точно могла сказать.

В юбке, похожей на ту, что была надета на Елизавете, блузке с длинными, широкими рукавами, застёгнутая до последней пуговицы у самого горла, и с косынкой на голове.

– Справилась, я гляжу. Меня Ольга Борисовна зовут, – представилась та.

– Вита… – сбилась я, какая же я Вита? Я лицо официальное, педагог. – Виталия Генриховна, – исправилась.

– Знаю, знаю, кто, – приветливо улыбнулась Ольга Борисовна. – Платье, гляжу, почти впору пришлось. Ничего, сейчас в стирку вещи твои закину, через полтора часика всё сухое будет, а там, глядишь, дождь и закончится, – продолжая улыбаться, как самому дорогому гостю, продолжила она. – А что же, Лизавета платок тебе не принесла?

– Этот? – растерянно я показала на… нечто из тонкой ткани, что держала в руках.

– Давай повяжу, а то хозяин недоволен будет, – заворковала та в ответ, одобрительно оглядывая тряпицу в моей руке.

Хозяин? В каком смысле «хозяин»?

Обмотала ткань вокруг моей головы, под подбородком завязывать узлом не стала. Подцепила булавкой, ловко отколов от воротника своей блузки.

– Вот, другое дело, – довольно оглядела меня, засияла, будто солнышко ясное увидела. – Алексей, проводи гостью в столовую! – крикнула в сторону. – А я сейчас подойду… – обошла меня и двинулась дальше.

– Здрасти! – выскочил на меня Лёшка из-за одной из межкомнатных дверей, когда я стояла в оцепенении, не понимая, что делать. – А я папке не поверил… думал пошутил, – нетерпеливо махнул рукой, демонстрируя, что следует идти за ним.

А сначала не мешало бы поздороваться. Мне.

– Здравствуй, Лёша, – промямлила я в ответ.

Как же неловко перед собственным учеником получилось.

И вид у меня дурацкий какой-то. Балахон этот, платок на голове.

Наверняка это модно, стильно, современно. Бохо, Прованс или Шебби-шик какой-нибудь, только чувствовала я себя в этом образе максимально глупо.

– Вы под дождь попали, да? – с энтузиазмом продолжил Лёшка, не обращая никакого внимания на моё замешательство. – Гроза какая была! Видели?! Ух! Вот бы на речку под таким дождём. На плоту! Представляете, как классно было бы! Как пираты в открытом море!

– От водоёмов в грозу нужно держаться подальше, забыл? – неожиданно услышала голос своего спасителя, который появился, как из-под земли вырос.

Из-под паркета из натурального дерева вернее.

– От одиноко стоящих столбов, деревьев, металлических конструкций, – отчитался Лёша, вытянувшись по струнке, будто у доски строгому учителю отвечал. – Прятаться лучше в ложбинах, сухих канавах, оврагах или в низких кустарниках, – продолжил. – А правильней всего в помещении, закрыв все окна и двери. Я оставался в мастерской, только пришёл, дождь идёт ещё, – встряхнул влажной головой. – Но грозы нет.

По мере того, как Лёшка говорил, он заметно расслабился, на глазах превращаясь из примерного ученика с синдромом отличника в самого себя – шебутного и непоседливого мальчишку, всегда готового найти приключения и обеспечить взрослым парочку-другую седых волос.

– Молодец, – коротко отметил Захар Дорофеевич. – Иди к себе, обсохни.

Лёшка недовольно покосился на отца, точно хотел остаться.

Неожиданный визит, обстоятельства моего спасения – если он знал о них, конечно, – явно вызвали живой интерес, но беспрекословно послушался. Отправился вглубь дома, всем своим видом демонстрируя независимость и послушание одновременно.

Удивительная смесь.

– Прошу, – Захар Дорофеевич показал рукой вдоль коридора и двинулся впереди меня, показывая дорогу.

Он тоже успел переодеться, может быть сходить в душ – волосы были едва влажные. От дождя или нет, не разобрать.

Однотонная, чуть приталенная рубашка с длинными, закатанными рукавами, демонстрировала ширину плеч, простые синие джинсы – длину ног.

Лишь сейчас я обратила внимание, что Захар Дорофеевич высокий и атлетически сложенный. Не огромный как гора и перекачанный, как тестостероновый бодибилдер, но всё-таки спортивный. Видно, что очень сильный, тренированный.

Привлекательный настоящей мужской красотой – сказала бы я, если бы в тот момент задумалась.

Но я не задумывалась, отметила краем сознания и сразу же отмела эти мысли.

К чему они?

– Что вы делали в лесу, одна? – произнёс, показалось, выдавил из себя Захар Дорофеевич. Он молчал всё время, пока мы шли по коридору.

Свернув пару раз, мы оказались в просторном помещении с несколькими окнами, большим овальным столом, стульями вдоль него и двумя сервантами друг напротив друга.

– Шла к вам.

– Зачем? – нахмурился, оглядев меня внимательно с головы до ног.

Стало ещё более неловко, чем было всё это время.

Платье ещё это странное…

Хорошее, из дорогой ткани, с ручной вышивкой на поясе, на груди, по краю подола и рукавов. В платке на голове, заколотым на булавку.

Какое-то костюмированное шоу про крепостную крестьянку и барина… как сказала Ольга Борисовна «хозяина».

– У меня приказ… указ. Необходимо обследовать жилищно-бытовые условия учеников, особенно… – я осеклась, вовремя сообразив, что озвучивать версию о неблагополучии Абакумовых не стоило. – Есть ли комната, спальное и рабочее место у ребёнка… – стушевалась под прямым, нечитаемым взглядом хозяина дома. – Я звонила…

– Плохо слышно было, – растерянно ответил Захар Дорофеевич.

– Ну, я вижу, что у Алексея всё отлично! – наигранно бодро взвизгнула я, подскакивая на месте.

Из того, что мне удалось увидеть, всё красноречиво указывало на то, что мой ученик вряд ли ночует в подвале на мешках с прокисшими яблоками и питается чёрствым хлебом с ключевой водой.

Одноэтажный, просторный дом. Сколько квадратных метров, сказать точно не получалось, но одна столовая, в которой мы находились, была раза в три больше комнаты в общежитии, в которой я жила последние годы.

Да и сейчас доля в доме Зинаиды Макаровны вряд ли превышала общую площадь этой столовой.

Что там!

В принципе наличие такого помещения, как «столовая», уже о многом говорило, как и дорогие обои на стенах, шторы, посуда, полы из натурального дерева, ручные вышивки в багетах…

Обстановка не была вычурной, кичливой, не кричала о достатке. Лаконично, очень сдержанно, но буквально всё, каждая деталь, вплоть до иконостаса в углу, говорили о том, что Абакумовы не бедствуют, не прозябают в нищете, и совершенно точно не нуждаются в помощи.

– Я пойду! – развернулась на месте и пошагала.

Нет, замаршировала в сторону входа.

– Сядь, бога ради, – услышала за своей спиной и сразу же почувствовала, как мужская тёплая рука обхватила мою выше локтя. – Поешь, после решим, что делать.

В столовой появилась Ольга Борисовна с подносом в руках, на котором стоял стеклянный чайник с травами, несколько чашек, керамическое блюдо, прикрытое вышитой салфеткой.

Водрузила поднос на стол, поставила чайник на плетёную подставку, опаляя ароматом таёжных трав и лесной земляники. Сдёрнула с блюда салфетку, показывая дымящиеся ещё пирожки.

– Постные, с капустой, с ягодами, – ворковала Ольга Борисовна. – А это расстегаи с луговиками, опятами по вашему, – показала на пирожки, где виднелась начинка. – Рано для грибов-то, но Лизавета уже вовсю ходит, ягоды вон набрала… – продолжила с гордостью в голосе. – Кушайте, кушайте, – посмотрела на меня с улыбкой. – Лизонька сейчас калитки с земляникой принесёт. Это пирожки такие, из ржаной муки, – пояснила, глядя мне в глаза. – Хозяин у нас больно их любит… – продолжала лепетать, не меняя тональности. Перевела взгляд на Захара Дорофеевича: – Супа может? Рагу овощное есть.

– Обедал в бригаде, – коротко ответил тот.

– Ну, пирожки ешь тогда, и чай пей, давай, согревайся. Сына ругаешь, Лизавету всё бережёшь, а сам носишься по непогоде, ещё голодный… в бригаде он ел, что там есть-то, скоромное всё, – с этими словами Ольга Борисовна исчезла в дверях, качнув широкими бёдрами, демонстрируя недовольство поведением хозяина…

Он же здесь хозяин, правильно?

– Не обращайте внимание. Лёке жизненно необходимо проявлять заботу, – с улыбкой сказал тот. – Угощайтесь. Пирожки вкусные, а если Лиза пекла – особенно. И чай, – с этими словами он наполнил мою чашку ароматной жидкостью. – Повышает иммунитет, придаёт сил – очень полезно.

Сразу же налил себе, показал рукой на сахарницу, ещё раз на блюдо с пирожками, один вид которых вызывал повышенное слюноотделение. Завтрак из одного яйца и чашки растворимого кофе сказывался, но я ведь не есть сюда пришла.

Сюр какой-то, честное слово.

Тем временем в столовую неслышно вошла Елизавета, поставила блюдо с калитками – чем-то вроде ватрушек на вид. Первый раз видела что-то подобное.

Да что там, всё, что происходило здесь и сейчас, было чем-то, что я видела впервые, начиная с внешнего вида женщин, заканчивая иконостасом…

– Лиза, – представилась зашедшая.

– Виталия Генриховна, – чуть хрипловато выдавила я из себя.

Отчётливо понимая, что рядом с этой молодой женщиной, статной, стройной, с плавными движениями, какой-то светящейся изнутри красотой, немного неземной даже, я не Виталия, не Генриховна и даже не Вита, а так… не пойми кто.

Откатилась в детство, когда «сирота», «под опекой государства», «детдомовка», «без роду и племени» – не только статус, характеристика, а имя, фамилия и отчество.

Захар Дорофеевич показал едва заметный жест Лизе, как бы разрешая сесть рядом, от чего у меня мурашки побежали по спине.

Как же это… странно.

Лиза же спокойно повернулась к иконам, быстро что-то проговорила – молитву? – села, налила себе чай из чайника, в точно такую же чашку, как у Захара Дорофеевича. У меня была другая, как и тарелка для пирожков. Принялась есть.

– Дождь усиливается, – сказала она, глянув в окно. – Захар, я Ниву брала, на кордон добраться, на обратном пути что-то впереди захрустело… в мастерскую нашу отвезла. Сказали – подшипники.

– Роман звонил, – спокойно ответил Захар Дорофеевич. – Не промокла на обратном пути?

– Нет, успела до дождя, – с улыбкой ответила Елизавета, глядя на Захара, как на… на… интерпретировать взгляд не получалось, так смотрят только на очень-очень близких людей, у меня такого опыта не было. – Это вы и Лёша счастливчики сегодня, – мягко засмеялась.

– Вот и хорошо.

– Гостью только теперь везти в Кандалы не на чем, – виновато ответила Елизавета. – Если бы я знала, Захар…

– Давно в ремонт нужно было отдать. И вообще, пора тебе свою машину купить, – невозмутимо ответил тот. – Займусь.

– А вы оставайтесь у нас, Виталия Генриховна, места много! – вдруг заявила Лиза. – Утром на развозке можно добраться или поменяют уже подшипники-то, я отвезу в Каналы, да хоть пешком, если дождь пройдёт.

И мне видимо только показались расширенные в ужасе, глаза Захара Дорофеевича.

– Что молчишь, Захар? – едва-едва повысила голос Лиза.

– Конечно, пусть остаётся, – прокашлявшись ответил он.

Глава 8

Я действительно осталась в доме Абакумовых, и, кажется, это было самое глупое моё решение из всех возможных…

Ничего плохого не происходило, напротив, все были милы и вежливы, но бесконечное, въедливое как чернила, чувство неловкости не покидало меня ни на секунду.

Я даже планировала сбежать среди ночи, когда проснулась от того, что дождь перестал лить. Вовремя остановила себя – глупее, чем остаться, был только побег, так что я осталась мужественно лежать в постели.

В чужом доме.

В чужой спальне.

В чужой кровати…

Зная, что где-то рядом Захар… Дорофеевич.

А ведь ничего особенного не случилось.

Вечер принёс новые знакомства, неспешные разговоры, и вообще, было как-то по-особенному уютно, как бывает в настоящих, дружных семьях.

Наверное, бывает.

Опыта у меня в этом вопросе было мало, и совершенно точно не стоило на него опираться.

Захар Дорофеевич быстро свернул чаепитие, сказал, что у него много дел, и рванул из-за стола, во всяком случае, выглядело это именно так – рванул, как только услышал приглашение Лизы остаться.

– С утра до ночи в делах, совсем не отдыхает, – вздохнула Лиза, глянув в спину сбежавшему. – Нелегко поднимать дело с нуля, тем более здесь, в зоне рискованного земледелия, но Захар слушать ничего не хочет, говорит, в России, куда ни посмотри, такая зона. Вот, обустраиваемся… Вы недавно в Кандалы переехали, да? – перевела она разговор.

Жаль, я бы послушала про земледелие, надои и тонкости производства молочной продукции. Всяко лучше, чем о себе рассказывать.

– Чуть больше двух недель назад, – коротко ответила я. – Доля в доме досталась по наследству, решила попробовать жить в деревне…

– Уверена, вам понравится, – улыбнулась Лиза. – Знаете, я тоже городская, у родителей, естественно, был загородный дом, но я ничего не делала, а сейчас научилась. Даже козу доить, представляете! – звонко засмеялась, хвастаясь. – Живую, самую настоящую! Захар завёл, когда выяснилось, что у Капы непереносимость лактозы, не сильная, но всё же… Капа – это дочка. Капитолина. А вот и она!

В это время в дверь вошла девочка лет трёх-четырёх в платье чуть ниже коленей. Оглядела исподлобья меня, попятилась к двери, уткнулась затылком в ноги Лёши, а после перевернулась и спряталась лицом, демонстрируя макушку с тугими, светлыми кудрями.

– Капа, иди к маме, – поспешила Лиза к дочке, пока Лёшка заботливо гладил по крошечным плечикам. – Поешь, – шепнула она ему, – до ужина далеко. – И мы пойдём покушаем, да, доченька?.. – подхватила малышку на руки и скрылась за дверью.

Лёша деловито подошёл к столу, оглядел, что видел. Взял из серванта чашку, точно такую же, как у отца и Лизы, налил себе чай, схватил сладкий пирожок и принялся с энтузиазмом жевать.

– Вы на Капу не обижайтесь, она хорошая, только маленькая ещё. Лёка папина говорит у неё аутический спектр расстроенный, поэтому она в садик не ходит, а я думаю, зачем ей в садик-то ходить? Здесь веселее! Она с козлятами играет, с гусём настоящим и Ральфом.

– Капитолина твоя сестрёнка? – не смогла сдержать я любопытство.

В документах Абакумова Алексея указано, что он единственный ребёнок в семье, а здесь, пожалуйста, трехлетняя Капитолина с РАС. Не то, чтобы это важно для учебного процесса и моей миссии здесь – а я, напомню, пришла проверить жилищно-бытовые условия своего ученика – но интересно.

– Папка говорит, да, только у нас мамы разные.

– Понятно, – кивнула я, потянулась за калиткой, чтобы сгладить неловкость от того, что сую нос не в своё дело.

Мне какая разница есть у Захара Дорофеевича второй ребёнок или нет. От Лизы он или от соседа… соседки то есть.

Вечером ужинали все вместе, снова в столовой, и снова у меня посуда отличалась от хозяйской.

Значения я не придавала. У меня, например, вообще ни одного полного столового сервиза не было, а здесь несколько одинаковых тарелок нашлось.

Подавали гречневую кашу с грибами, с теми же луговиками, щедрые порции свежего салата из редиски с огурцами и морем зелени. Ольга Борисовна с гордостью похвасталась, что Лизонька сама вырастила – урожай в этом году, прямо на зависть. Её старую в огородных делах переплюнула.