— Да уж, перед лицом Жизни и Смерти мы все равны. Так что причиндалы свои оставь при себе.
Елена, чтобы не смущать гостя, велела Устинье подать ему высушенную одежду, а сама скрылась у себя в комнате за занавеской.
Купец быстро оделся и крякнул погромче, чтобы хозяйка услышала:
— Я готов. Премного извиняюсь!
Она вышла и поприветствовала его:
— Я рада, что вы в полном здравии. Ваш конь и обоз стоят рядом. Поешьте и можете ехать куда вам надо. Температуру я сбила.
Он пощупал себе лоб и кивнул:
— Да, благодарю вас, чувствую себя как огурчик. Даже очень неловко, что побеспокоил вас таким образом.
— Ничего, главное, что вы живы.
— Ах, я так и не представился, — стукнул себя по лбу. — Я Николай Елисеев, купец с недавних пор. Первый раз в ваших краях с товаром и немного заблудился.
Тут он осекся, вспомнив, что в соседней Егоровке задержался с мужиками, пробуя медовуху, и так забылся, что опьянел. Потом не помнил, как отправился в путь.
— Рада вашему воскресению, — протянула ему руку.
Он с радостью ухватился за нее и тут вспомнил:
— А я вас где-то уже видел!
— Вы меня видели? — удивилась она. — Где же?
Все еще держа ее руку, Елисеев силился вспомнить.
— А как вас зовут? Откуда вы? Местная?
— Нет, я тут полгода только живу. В прошлом году закончила хабаровскую гимназию и Федор Николаевич пригласил меня работать в его школе.
— Вот оно что! — встрепенулся купец. — Теперь я точно вспомнил откуда я вас знаю.
— И откуда же? — улыбнулась Елена.
— Ваш выпускной! Я тогда сморозил глупость и вы отказались со мной танцевать.
Ее рука выскользнула из его ладоней.
— Ха-ха, теперь и я вас узнала.
Но в этой фразе уже не было ни злости, ни обиды. Целая ночь заботы о пострадавшем дала о себе знать.
Николай почувствовал, что гроза миновала и осмелился извиниться:
— Еще раз прошу прощения. Был не прав. исправлюсь, если дадите мне еще один шанс.
— Но я тут не танцую, — развела она руками шутливо.
Все засмеялись.
8
Когда Елена вернулась после школы, Устинья встретила ее с распростертыми объятиями:
— Ой, дорогая моя, вы ангел, и ангела встретили!
— Да что такое? — удивилась девушка.
— Наш купец нам дров нарубил — на целую неделю хватит и мне самой не придется корячиться с топором!
Елена посмотрела на гору щепок, оставшихся после рубки.
— Щепки мне на растопку пригодятся! — щебетала Устинья и подпрыгивала перед хозяйкой, как заведенная собачонка.
Елена улыбнулась: стала приятна такая забота.
Через неделю Елисеев привез ей шаль и бусы.
— Ну я не могу их взять, — отнекивалась она.
— Это вам в благодарность за мое спасение.
— Но это не я вас спасла, а охотники. Я только помогала им…
— Я тогда очнулся и увидел ангела. Вы мой ангел. Примите мой скромный подарок, не обижайте меня.
Она приняла.
Через две недели он привез пряников и красивую шерстяную юбку. И снова убедил взять все это от чистого сердца.
И так все чаще он стал приезжать, и каждый раз первым делом заходил к учительнице.
Соседи понимали его намерения и шушукались. Устинья тоже намеками показывала Елене, что это все не просто так.
Учительница отнекивалась, но внутри соглашалась. И от этого внимания ей становилось тепло на душе.
Наступила весна. И Николай пропал.
Сначала две недели его не было, потом месяц.
Сердце сжималось от тоски по нему.
— Растопил мою душу и исчез, — утирала тайком слезу, но на людях виду не подавала.
Потом решила, что игра кончилась и все подарки только и были знаком благодарности за спасение. На том и успокоилась.
А однажды утром проснулась от коровьего рева под окнами.
— Что это? — открыла глаза и подскочила к окну.
Устинья тоже только проснулась и протирала глаза:
— Не знаю что и сказать. Вроде у Сорочинских другая корова. А это тогда чья к нам пришла?
Обе быстро накинули плащи и вышли в огород. Пестрая корова стояла привязанная к крыльцу и просила поесть.
— Хм, кто тебя сюда привязал? — подошла к животному Елена и погладила по широкой морде.
— У вас молока и масла не было, а я люблю пшенную кашу с молоком, — раздался за спиной знакомый голос.
Николай сидел на заваленке у забора и ждал когда женщины выйдут и увидят его сюрприз.
В груди учительницы защебетали ласточки: он не бросил, он вернулся.
Она оглянулась и в глазах ее он прочел: люблю!
Встал, подошел к ней и нагнулся шепнуть ей на ухо:
— Я скучал по тебе.
Она смутилась и опустила голову, но на ее лице он прочел довольную улыбку.
Устинья кинулась подыскивать место для Буренки, а Елена отвела гостя в дом и напоила чаем.
— Я думала вы больше сюда не вернетесь, — осмелилась намекнуть на ее переживания.
— Было много дел. И еще я искал вам подходящий подарок, но не нашел ничего лучше коровы.
— И это очень кстати. Теперь вы всегда можете есть вашу любимую кашу с маслом и молоком.
Николай взял ее руку и прижал к груди:
— А еще я хотел спросить: выйдешь ли ты за меня?
Она заглянула в его горящие глаза и не нашла в них насмешки.
— Ты серьезно?
— Настолько, насколько это возможно. Ты будешь моей женой?
Она согласилась.
На следующий месяц они обвенчались и на празднике, который устроили в честь свадьбы, Николай пригласил Елену на вальс. Она приняла его приглашение.
После танцев к жениху подошел Алексей и подмигнул:
— Теперь тулупчик за мной. Ты выиграл.
Цыганская верность 1— Федор Сергеевич, вам письмо от племянника, — передал посыльный слегка испачканный конверт, на котором стояла московская марка и адрес, выведенный небрежно рукой племянника.
— Спасибо, почтенный, — мужчина взял письмо и поднес к носу: пахло табаком. — Хм, Арсений так и не бросил курить.
Отпустил посыльного и, опираясь на трость, сильно прихрамывая, пошел на веранду. Опустился в гамак, заваленный подушками, и приказал горничной Лизе подать ему чая с брусничным листом.
Июнь только начался и военные учения должны были быть в самом разгаре, но почему-то племянник прислал письмо — крайне редкое явление.
Ещё долго старый помещик не осмеливался распечатать конверт, чувствовал, что новости его не порадуют.
Наконец Лиза опустила на деревянный круглый стол фарфоровый чайник с двумя чашками, потому что знала: Федор Сергеевич всегда просил составить ему компанию.
Ещё пару лет назад он был более общительным и к нему заезжали нередко друзья-соседи поболтать, выкурить отменных сигар, привезенных аж из Северной столицы. А как только подагра прихватила, сразу вытолкала друзей на дальние рубежи. И остался граф Бороздин куковать один на один с болезнью. Только Лиза его и утешала. Говаривали, что они даже были любовниками, но доказательств не находили, а сама горничная не отрицала, но и не признавала.
Так и жили втроём в большом доме: граф, служанка и его подагра. Остальные слуги лишь приходили по делам, а жили каждый в своих избах.
Имение Берестенево не было слишком огромным, но и маленьким его сложно было назвать. Граф давно перепись не проводил, но подразумевал вместе с детьми и стариками душ 400—500. По своей немощности вел хозяйство небрежно, больше полагаясь на управляющего Петра, сына районного купца, что завозил сигареты и разные безделушки в подарок Лизе от лица графа. Горничная смущалась, но охотно принимала всякие шали, бусы, сарафаны. Детей у Бороздина не было. Жениться тоже не сложилось. А когда неожиданно младшая сестра с мужем, путешествуя по Волге, затонули на пароме, взялся воспитывать племянника. Так и повелось, что либо барышни велели сослать мальчонку в закрытую кадетскую школу, либо сама барышня не очень-то и нравилась Федору — так и остался бобылем.
Но мысль о военном воспитании Бороздину приглянулась и мальчик отправился в Москву. А годами позже появилась в услужении и Лиза. С ее приходом последняя мысль о женитьбе улетучилась и не будь она крепостной, наверняка бы он и узаконил с ней свои отношения.
Проходили годы. Арсений рос, но вместе с ним росли и его претензии к муштре и системе беспрекословного повиновения. Он с детства был упрямым и задумчивым. Задавал не по годам какие-то умные, философские вопросы, на которые родители не находили ответа и бранили его, угрожая наказать в иной раз, если это повторится. Донимал он и дядю Федора, но тот лишь лаконично мотал головой, делая вид, что размышляет, а потом засыпал. И мальчик оставался без ответов. Обратился как-то с непотребным вопросом к дьякону:
— А правда, что Христос был обычным человеком? Тогда почему мы все должны ему кланяться? Он чужеземец и имя у него не русское. Он, небось, даже говорить по-русски не мог. Как же он тогда наши просьбы и молитвы услышать может и понять?
На что дьякон озлобился и пожаловался батюшке, а тот родителям пацана. Отец похлопал сына по плечам и показал кулак перед носом: вот что бывает с теми, кто говорит несуразицу.
Маленький Арсений обиделся, но понял, что окружение его все равно не поймет, и замкнулся. А когда родителей не стало и его позвали в церковь на панихиду, наотрез отказался:
— Какой смысл теперь просить Иисуса, когда он меня не услышал и не понял тогда, когда я просил, чтобы мои родители побыстрее вернулись целыми и здоровыми. А теперь их и вовсе нет, и никогда они не вернутся. А молиться никому я больше не буду.
Поп обещал его проклясть и никогда больше не допускать до церкви, но сочувствующие тётушки помещицы пожалели сироту и убедили рассерженного батюшку простить неразумного отрока.
На том и порешили. Но с тех пор Арсений в храмы не ходил, крестов нательных не носил и когда надо было давать присягу, отказался целовать огромный крест метрополита:
— Я готов отстаивать честь мундира, нашего государя и народа, но этой бесчувственной железяке я ничего обещать не собираюсь.
И мог бы снова разразиться скандал, но питающий к парню симпатию генерал, потерявший от кори собственного сына, сжалился и утихомир пожар. Метрополит получил щедрый подарок — на том и успокоился.
Арсению нравилась большая физическая нагрузка, многомилевые пробежки, строгий мундир в обтяжку, который ещё больше придавал гордости и уверенности его и без того статному телу. Но вот подчиняться он как не терпел, так и не пересилил себя.
И в самый разгар военных учений, когда самым отличившимся начисляли повышение, он умудрился огрызнуться на поручика и тот ударил парня по щеке. Арсений ответил тем же. После чего их разняли и дело дошло до вызова на дуэль, но поручика перевели в Ярославль, а Арсений загремел в карцер на 15 дней, откуда и написал письмо дяде, что военная карьера закончена и он не намерен больше терпеть унижений.
К брусничному чаю Лиза принесла и пирог с полевыми опятами. Села напротив, предварительно поправив подушки за спиной помещика.
— Душенька, — обратился он к ней. — Будь любезна, прочитай что там написано. Сам я не решаюсь. Душа изныла по этому неблагодарному. И чего ему нормально, как всем, не живётся? — и при этих словах издал долговатый стон, откинулся назад, закрыв глаза.
Лиза кивнула и распечатала конверт. Федор Сергеевич когда-то научил ее читать и писать, а потом диктовал ей письма и указания. Так она вдвойне стала ему незаменимой опорой.
«Дорогой дядюшка, — начиналось письмо. — Шлю тебе мое почтение. Спешу обрадовать, что вскоре я не просто тебя навещу, но и насовсем перееду в Берестенево. Служба моя мне наскучила. Себя в ней я не нашел. Кроме казарм и муштры не вижу смысла и далее бездумно присмыкаться. Пользы от этого ни себе, ни государству я не вижу. И потому подал прошение отчислить меня и лишить звания унтер-офицера. Признаюсь, ссору с неким поручиком устроил не я, но вынужден отсидеть две недели в карцере. После чего предстану перед комиссией, где с меня сдерут погоны. Но ничего позорного сам я в этом не вижу. Важнее в собственных глазах оставаться человеком и служить не чинам, а обществу.
На том раскланиваюсь и крепко целую тебя в твою седую макушку. Любящий тебя Арсений.»
Лиза прекратила чтение и всхлипнула. Граф раздул ноздри и нервно хлопнул себя по бедру:
— Вот ведь непутёвый. И свою жизнь сломал, и мою репутацию попортил. С каким трудом я его устроил в кадетское училище, а он… Неблагодарный! А ты чего хнычешь? Ты его видела лишь пару раз в его отпускные.
Лиза промямлила:
— Да я так, Федор Сергеевич, за вас переживаю.
— Ай, дурья твоя башка, — опёрся на палку, пытаясь подняться. Лиза подоспела помочь. — Допивай чай и иди готовь комнату этому бездарю.
Горевал ли граф о том, что не вышло из племянника героя их времени или главного генерала, но уже через час он снова на веранде с горничной допивал брусничный чай, расхваливая ее грибной пирог.
2
Август подходил к концу и только тогда Арсений показался на пороге родного дома. Дядя как всегда распивал чай с горничной, нахваливал ее пирог с капустой и давал распоряжение бородатому дядьке в лаптях затарить все бочки солёными грибами.
— Да где ж мы вам столько груздей наберём, батюшка наш Федор Сергеевич, — покрякивал от стона бородатый. — Неурожай в этом году. Может в сентябре будут. Если нет, так опят насолим и насушим. Вон сколько гнилья по лесу навалено.
— А ещё зеленушки в октябре из-под снега можно нагребсти, — засмеялся Арсений и кинулся к дяде обниматься.
Лиза радостно всплеснула руками и слезы засветились у переносицы:
— Господи Святы, дождались!
После расцеловываний и тесных объятий помещик не выдержал и, держа племянника за плечи, исподлобья спросил:
— А почему так долго? Мы тебя в конце июня ждали.
Арсений сморщился, не желая распространяться, что после выхода из-под кнута военной муштры, не мог с собой совладать и пошел накопленные деньги сорить по кабакам и притонам. Даже почти влюбился в белокурую Нинель, да она сбежала с неким поручиком. Так что, нагулявшись по ромам и юбкам, понял, что пора уже и к дяде, помочь по хозяйству и остепениться.
— Останься ещё, — ласковые голоса раздавались то в левое, то в правое ухо, оставляя следы помады на его крахмальных сорочках.
— Да чего тебе в глуши делать? — уверяли новые приятели. — Молодость в лесах да полях проводить. Дядя ж есть, он за имением и присмотрит.
Но Лиза давно уже тайно известила Арсения о плохом здоровье графа. И парень осознавал, что ему вскоре самому предстоит управлять имением, а начинать придется с полного нуля. И только дядя может ввести его в курс дела и дать ценные наставления. Потому и кутежа хватило лишь на пару месяцев.
Распрощавшись с Москвой и ее вертепами, он накупил домой подарков и двинулся в путь, не представляя что ждёт его дома. А вдруг и правда наскучит деревенская жизнь?!
Поняв, что молодость есть молодость и ее тянет на всякого рода причуды, Бороздин не стал допрашивать племянника и проводил его в комнату.
— Надеюсь, ты ещё не все стены родного дома позабыл.
Парень остановился перед портретом родителей и вздохнул:
— А их я совсем не помню. Мне тогда 8 было, а лица стёрлись. Только силуэты неопределенные. Как жаль, что жизнь и память так недолговечны.
Дядя тоже вздохнул, но не ответил.
После обеда Федор Сергеевич приказал запряч повозку и поехал показывать Арсению окрестности.
И впервые за долгие годы парень почувствовал настоящее раздолье и перестал переживать, что будет скучать по Москве.
— Наконец-то я дома, — привстал он и расправил руки. — Здравствуй, родина!
Граф прослезился. Проживая тут большую часть жизни, он сам впервые осознал каким чудом владел.
— Да, сынок, это наше богатство и мы за него в ответе.
Вернувшись домой, Арсений кинулся к бюро и накидал несколько заметок с планами преобразования родной деревни.
На следующий день, едва занялся рассвет, молодой барин вскочил, накинул на рубашку жилет, приказал оседлать коня и поехал по окрестностям.
На холме высилась посеревшая от времени церковь. Купола облезли и казались красными от ржавчины.
— Ну и пусть себе сгниет, — сплюнул в сердцах, даже не понимая за что злится.
Поехал дальше. Объехав все окрестные дома и амбары, с удивлением обнаружил, что там нет ни одной аптеки и ни одной школьной вывески.
— Как же так? — удивился он. — Я-то надеялся, что дух просвещения и сюда шагнул. А тут полный мрак. Что ж, пора поменять здешние устои. Я всё исправлю. Не зря же я вернулся.
И с этими мыслями он отправился домой переговорить с дядей о новых замыслах.
Граф, выслушав племянника, лишь махнул рукой: делай как знаешь.
И первым делом Арсений приказал освободить от лишнего хлама один из амбаров, поставить туда столы с лавками и табуретами, и повесить доску.
Крестьяне шушукались, но указ исполняли.
На третий день молодой помещик сам красивыми яркими буквами вывел «Школа Берестенево». Наказал приказчику обойти все дома и созвать всех желающих любого возраста учиться грамоте.
В субботу Арсений приказал напечь пирожков для учеников в честь открытия школы.
Толпа медленно, но с любопытством собиралась. Те, кто постарше, подталкивали вперёд младших. Младшие стеснительно хихикали и щипались.
Наконец приказчик скомандовал занять места и указал на барина.
— Арсений Петрович теперь будет каждую субботу обучать вас читать и писать. Вы сможете заказывать себе газеты и на рынке вас перестанут обманывать.
Пришедшие довольно загигикали и закивали.
Барин оглядел всех присутствующих и раздал перья, чернила и бумагу.
Кто-то из детей умудрился вымазать соседу щеки этими чернилами.
И Арсений начал выводить на доске буквы. Озвучивал их и просил вторить за ним.
Но уже через четверть часа заметил, что не привыкшие к обучению, люди теряли фокус внимания. И он приказал раздать им пирожки. Особенно обрадовалась детвора.
Внимание снова вернулось, но на час все равно не хватило. Учитель поблагодарил всех и задал задание выучить все 10 букв и научиться их узнавать по памяти к следующей субботе.
Начали шумно расходится. На последнем ряду сидела смешная курносая девушка с ярко-голубыми глазами. Казалось, она и не собирается уходить.
— А ты почему ещё тут? — обратился к ней Арсений.
Она засмущалась и покраснела:
— Ну я это… учиться хочу.
— Хм, — улыбнулся довольно помещик. — Тогда обязательно приходи в следующий раз.
— А сегодня ещё нельзя никак? — в голосе девушки сквозили нотки нетерпения.
И это победило.
— Ладно. Садись ближе, чтобы я тебе не кричал.
Крестьянка не заставила себя долго ждать.
— Как тебя зовут?
— Акулина.
— Красивое имя. А фамилия?
— Праскурина, — глаза девушки прямо засветились от радости, что барин столько внимания уделил ей одной. — А папа мой Афанасий Праскурин, лапотник.
— Хм, лапотник? — удивился Арсений. — Разве до сих пор тут лапти носят?
— Конечно, летом удобно очень и не жарко в них, — и выставила вперёд тонкую ножку, обутую в уже потемневший, но ещё новый башмачок из бересты. — Вот, смотрите.
Арсений с удивлением поглядел на это творение и продолжил:
— Ну что ж, это замечательно. Скажи ему, пусть для меня тоже сделает парочку дома носить.
— Конечно, барин, обязательно! — почти подпрыгнула на лавке.
И они продолжили изучать алфавит, а потом учитель научил ее писать имя Акулина.
На следующий раз девушка снова осталась после всех и показала как кривыми буквами, но без ошибок написала Арсений Петрович. Это ему польстило и он угостил Акулину леденцом, которые любил и постоянно носил несколько в карманах сюртука.
Афанасий Праскурин по просьбе дочери смастерил барину лапти и ещё украсил их кожаным ремешком. Глядя на племянника, и дядя попросил похожие, но большего размера, чтобы шерстяные носки влезали.
Акулина скакала радостная домой с леденцом во рту и перед глазами стоял образ доброго и умного барина, да ещё такого красивого и заботливого. Со стороны, заметившие ее, начали догадываться, что девушка влюбилась. Так оно и случилось. Но могла ли она рассчитывать на взаимные чувства такого человека? Вряд ли эти тревожные мысли посещали юную голову, мало знающую о жизни.
3
Прошел месяц. Народ стал редеть. Не помогали ни пирожки, ни увещевания, что их никто уже не обманет. Народ ленился, мужики предпочитали бражничать, бабы хлопотали по хозяйству. А дети — дети больше баловались, не особо видя в правописании развлечение.
Арсению начинало это наскучивать. Дело словно не продвигалось. И лишь Акулина старалась изо всех сил. Только она его и радовала. Отдельно с ней начал он не только письменность, но и арифметику. В благодарность за это она приносила ему домой корзинами отборные яблоки и боровики.
Как-то дядя Федор не выдержал и прямо сказал племяннику:
— Да, сынок, девушка души в тебе не чаит. Глаза так и светятся при виде тебя.
— Она просто любит учиться.
— Или любит учителя, — хихикнула Лиза.
Арсений насупился, но задумался. Вскоре и сам это понял и поэтому стал держаться с ней суховато, чтобы не разжигать и далее в ней надежд.
— Жалко девушку… — думал он, но ему нравилась ее напористость в учебе. — Ей бы и дальше продолжить учиться, но она ведь крепостная…
И, уже зная примерно время ее прихода с корзинами, стал избегать встречи.
Однажды, следуя за гончей задами, Арсений по петляющим тропинкам вышел к развилке дорог, где размещался большой базар неподалеку от городка Калынь. Народ гудел, привезя со всей округи все, что только можно было продать.
Трое мальчишек пронеслись мимо, толкнув парня, с криками:
— Цыгане приехали! Бежим смотреть на медведя!
— Медведя, — вторил Арсений и последовал за детворой.
Цыгане разбили лагерь позади рынка. Женщины постарше развешивали сушить белье. Парни с пышными шевелюрами точили ножи и чистили дула пистолетов. Толпа уже сбивалась посмотреть на меткую стрельбу вслепую и метание ножей.
Арсений видел подобное давно в детстве, когда гулял с нянькой. И его это сильно впечатлило, а потом все отрочество и юность прошли в закрытых казармах. И парень содрогнулся от ощущения настоящей свободы. Свободы ходить куда и когда хочешь.
Солнце клонилось к закату, окрашивая выжженную от засухи поляну багровым светом, как пышный бархат цыганской шали. Над кручами за городом, где полынь пахла горечью и свобода витала в сухом воздухе, распластался шумный, пёстрый табор. Казалось, сама Русь в лице этих странников взглянула на обывательский городок с дерзкой ухмылкой, с песней, с искрами костров и громким смехом вольных душ.
У самой опушки раскинулись шатры, кибитки, крытые пёстрыми коврами, а рядом распряженные кони ржали и били копытом, раздувая ноздри. А у костра посередине, в пятнистом отблеске огня, в развороченной толпе — зрелище. Высокий, с проседью в чёрных вихрастых волосах, метатель ножей с холодным блеском в глазах бросал лезвия одно за другим в круглую деревянную мишень, на которой, не дрогнув, стояла тоненькая девушка с чёрными, как ночь, глазами. Металл свистел, шептал о смерти, но впивался в дерево, не задевая и край её расписной кофты.