Достаю ему пластинку Тухманова: три штуки купила.
– Три рубля?
– Если тебе не жалко 90, почему мне должно быть жалко три?
– Но я ведь не купил.
– Но купил бы?
– Конечно.
– Ну вот… Лена, достань-ка мне ту серую тетрадку.
– Там – что?
– Высоцкий. Сейчас… Сейчас мы и его просмеём. Ты посмотри на него, раскритиковал Дина Рида. Зато Дин Рид за мир боролся.
– Побрили его – и в тюрьму.
– Почему обязательно побрили?
– Выгнали из Америки, так он – в ГДР.
– Там у него вилла. Это я так думаю.
– На одном этаже живёт Рената Блюме с вот такими глазами, на другом – он с гитарой.
Смеёмся. Как хорошо с ним смеяться. Я его не боюсь.
– Ну, я пойду.
Я молчу. Он берёт «дипломат». Стоит рядом со мной. Я сижу за столом. Смотрю в окно.
– Ну, давай письмо.
– Вот.
– Тетрадь?
– Да. Писала всю ночь.
– Письмо писала всю ночь?
– Я люблю писать длинные письма.
– Я люблю получать длинные письма.
– Я тоже люблю получать…
Берёт письмо, кладёт его в «дипломат».
– Счастливо оставаться.
Выходим в коридор.
– Как дела с учёбой?
– Всё нормально. Испанский, военный перевод…
– Это хорошо, что нормально.
– Если мама будет спрашивать, скажи, всё нормально, настроение отличное.
– Ты не знаешь, почему Лена Комиссарова осталась на второй год?
– Не знаю. Сейчас их группу расформировали.
– Да, печально, что их группу расформировали… Ну, я когда приеду, сразу зайду к тебе.
– Хорошо.
Снимаю с вешалки куртку. Выходим.
– Сегодня тепло.
– Да.
– Интересное кино идёт в «Сормовском», про итальянский фашизм. «Я боюсь». Не то что про любовь.
– Я уже полгода в кино не была.
– Нет, я часто хожу.
– Наташа, знаешь, что может получиться этой зимой, понимаешь, в том году, говорят, «ленинский» призыв. В морфлоте – четыре года, а так – три. Лучше бы меня забрали в декабре. Чего тянуть кота за хвост. Всё равно заберут.
– Галочка из Москвы вчера письмо прислала. Вот люди интересно живут.
– Коршикова? Я их путаю с Березняковой. Кулижский тоже письмо прислал.
– Что пишет?
– Что живут интересно.
– Да-а… В Москве, в Ленинграде…
– Ленинград лучше Москвы. Мой любимый город.
– Точно.