– Ничего подобного! Света, ну зачем ты так, – Пьер сокрушенно покачал головой и снова добавил в голос тепла и заботы, отчаянно стараясь не переиграть. – Просто я надеялся, что профессор подключит свои связи и как-то поможет тебе. Все-таки ты открыла учреждение для детей, и если власти узнают, что ты страдаешь…
– Так, стоп. Пьер, я тебя поняла. Ты хочешь развестись. Я не против. Что для этого нужно? – пронзительный стук в правом виске вдруг стих, и Света испытала облегчение, которого совсем не ждала.
– Очень хорошо, Светлана. Очень хорошо, – по-французски это tr?s bien звучало так легко, воздушно… И удивительно удачно сочеталось с ошеломленной гримасой Пьера, который вдруг начал говорить очень быстро, поглаживая воздух перед собой мелкими движениями пальцев. – У меня есть проект соглашения, в котором оговорены все условия. Я надеюсь, они тебя устроят. Мы сможем обсудить все детали, и потом это нужно будет просто подписать у нотариуса. Тебе, конечно, потребуется приехать во Францию, это лучше делать там…
– Да, очень хорошо, – подхватила она. – Пьер, я все поняла. Присылай бумаги, я все изучу и отвечу.
Светлана скрестила руки на груди и теперь смотрела в камеру спокойно и серьезно. Ей был неприятен вид растерянного мужа, но, в конце концов, его можно понять. В его глазах Света давно уже превратилась в мину замедленного действия. Она не собиралась устраивать сцен.
– Я хотел бы закончить этот процесс до Рождества, если ты не против, – произнести эту фразу с достоинством было непросто, но Пьер справился. – Если мы обо всем договоримся, на формальности уйдет совсем немного времени. Ты сможешь прилететь в Париж, когда в твоем пансионе закончится учебный сезон?
– Возможно. Но сначала давай обсудим детали.
Закончив разговор, Светлана выключила скайп и закрыла глаза. Значит, развод.
Еще неделю назад она всерьез обдумывала возможность примирения с мужем и прикидывала, как можно было бы жить на две страны, поддерживая и брак с сильно продвинувшимся в карьере Пьером, и свой российский пансион для художественно одаренных детей. С практической точки зрения этот пансион был безделицей, плодом мимолетной фантазии, она взялась за него от безысходности – но внезапно получила то, чего ей так не хватало. Чужие дети, поселившиеся в старом фамильном доме Зарницких, легко заполнили сосущую темноту в душе, с которой Света никак не могла справиться в Брюсселе. К тому же рядом была Надя – подруга детства, родная душа и верный соратник, с которой можно и помолчать, и поболтать, и решить насущные бытовые вопросы.
В просторном, почти вековом деревянном доме с огромными окнами, заново отремонтированном и наполненном затейливой коллекцией старых и новых вещей, озвученном детскими голосами, пропахшем старым деревом, книгами, красками, пирогами и влажноватой свежестью подмосковного воздуха, было все, что ей нужно для счастья. Дом, как корабль, плыл по волнам времени, не принадлежа ни прошлому, ни будущему, и Света качалась в его объятиях, старательно игнорируя вопрос, который с суетливым упорством яркого пустотелого поплавка подпрыгивал на поверхности мыслей: что дальше?
Ее планы были накрепко связаны с Пьером с юности и, как долго казалось им обоим, навсегда. Привлекательный французский бизнесмен, за которого она вышла после нескольких неудачных романов с русскими парнями, всегда был успешен в делах. У них все шло именно так, как планировалось с самого начала, даже немного лучше. Они жили в достатке, много путешествовали и общались с такими же обеспеченными, воспитанными и образованными людьми. Будущее обещало быть предсказуемым, благополучным, безмятежным. А все стало еще лучше: искусно поддерживающий сеть нужных социальных связей Пьер получил должность еврочиновника средней руки, о которой мечтают многие люди его круга. Они перебрались в Бельгию и поселились в фешенебельном столичном пригороде Ватерлоо, на четверть населенном успешными экспатами, работающими в Брюсселе. Дела шли в гору. Пьер отказывался видеть в истории городка ассоциации, от которых у Светланы нервно кривились губы.
– Последняя битва, да?
– Света, я тебя умоляю. Мы живем не в романе Толстого, перестань везде искать аллюзии!
Его очень раздражала эта внезапно проявившаяся в жене склонность к мелодраме. На пороге пятого десятка всегда такая элегантная и воспитанная Светлана вдруг загрустила, потом начала тосковать и периодически вела себя так, что у Пьера холодело в животе от мысли, что он связан с этой женщиной крепко и навсегда. Она хотела перемен. Причем, что типично для русских, сама не понимала, каких именно. После нескольких неприятных эпизодов во Франции он уже всерьез волновался за свою репутацию и карьеру. Предложение о работе в одной из бизнес-комиссий Европарламента подвернулось очень вовремя. Оно сулило и лучшую из возможных деловых перспектив, и переезд в Бельгию, который мог стать новой вехой в их семейной жизни.
Пьер отыскал небольшой книжный магазин, владельцу которого нужен был грамотный управляющий, и решил, что эта работа станет идеальной игрушкой для Светы. Но ни новый дом, ни новое занятие, так хорошо подходившее к ее талантам и вкусам, не смогли потушить поселившийся в темных глазах огонек лихорадочной тревоги.
– Разве ты не чувствуешь, как уходит время? – снова и снова спрашивала она мужа. – Как песок сквозь пальцы. И ничего не остается, кроме сухой тонкой пыли на ладонях.
Пьер пожимал плечами и оглядывал элегантную гостиную их брюссельского дома, свой поджарый торс, дорогую одежду жены. Нет, он ничего такого не чувствовал. Пока однажды не увидел в этой самой гостиной то, о чем хотел бы забыть навсегда.
Сбежав из Брюсселя в старый семейный дом в подмосковном Кратово, Света убедилась, что проблема не в стране, не в муже и даже не в молодом мальчике с горячими руками, который стал только поводом, сигналом, символом. Проблема – в ней самой. Ей было страшно превращаться из женщины, у которой еще хотя бы теоретически многое впереди, в ту, которая может лишь наблюдать за взрослением чужих детей, появлением внуков, за увяданием собственной красоты и силы, не имея впереди ничего, кроме долгих лет обеспеченного безделья.
– Никому не нужная старая баба, – говорила она своему отражению в зеркале, сурово подмечая каждую новую морщинку, тень под глазами, серебристую нить в огненно-черной когда-то шевелюре. Все эти приметы возраста не пугали бы так сильно, если бы жизнь сложилась иначе. Если бы она была хоть кому-нибудь нужна…
Приключение с Филипом как будто давало надежду – он нуждался в ней, да еще как! Но Света прочла слишком много французской классики, чтобы не видеть в их связи классического сюжета: молодой человек обретает нежный опыт в объятиях зрелой женщины. Герои Стендаля и Бальзака получали в виде бонуса от такой связи билет в светское общество. Бедняга Филип не получил и этого: после бурной сцены его со всех точек зрения необычная возлюбленная уехала в свою далекую страну, а в уютном книжном магазинчике, где они познакомились, снова воцарился неопрятный мрачный старикан. Филип еще долго писал ей страстные письма, даже был готов приехать и поселиться в Подмосковье. Света не ожидала такой упорной осады и улыбалась, представляя столкновение изнеженного юного европейца с пестрой реальностью своей родины. И отвечала одним и тем же набором слов – Филип даже думал, что она просто копирует их из письма в письмо: «Между нами все кончено, займись своей жизнью». Примерно через полгода Филип наконец перестал писать. А она решила, что пришла пора повзрослеть и ей самой.
Прежде всего нужно было признать, что попытка защититься от прозы обычной биографии провалилась. Света честно вышла замуж за иностранца, уехала из родной страны, прожила долгую интересную жизнь, свободную от проблем, слишком хорошо знакомых ее сверстницам. Но когда ей перевалило за сорок, Свету внезапно настиг совершенно неуместный вопрос о смысле жизни – ее конкретной жизни, в которой нет ни детей, ни карьеры, ни какого-то большого, важного дела, которое наполняло бы каждый день. Она очень старалась «не усложнять», как просил Пьер, и просто радоваться тому, что есть. Копалась в своих мотивах, ценностях и детских травмах на сеансах у дорогого психоаналитика. Пыталась увлечься то фотографией, то рисованием, то музыкой, танцевала, занималась йогой и до изнеможения плавала в бассейне. Тщетно. Проклятая тоска никуда не девалась.
За долгие месяцы, которые она прожила без Пьера в России, ей так и не удалось соскучиться по мужу. Но к ней вернулась способность здраво рассуждать, и она планировала по окончании сезона в пансионе возвращаться в Брюссель и восстанавливать свой пошатнувшийся брак. Она больше не боялась встретиться с Филипом: накрепко связавшее их напряжение страсти благодаря разлуке ослабло, и она была уверена, что справится с искушением. Пьеру на его должности жена необходима как минимум для представительских целей. Они прекрасно ладят, понимают друг друга с полуслова, и нет никаких причин в их-то возрасте все рушить и начинать заново. А если удастся сохранить этот детский летний пансион и приезжать в Россию на несколько месяцев в году – жизнь устроится просто идеально. И с проблемой, о которой так настойчиво говорил сегодня Пьер, она разберется. Какие связи, какое лечение? Это все глупости. Она прекрасно контролирует ситуацию.
И вдруг… Сообщение от Пьера ей сразу не понравилось – уж слишком неурочный был час, не подходящий ни для дел, ни для любви. Что могло заставить его оторваться от медлительных удовольствий летнего субботнего утра и написать жене: «Давай встретимся в скайпе через пять минут»? Включая ноутбук и запуская программу, Света заметила, что руки дрожат. Интуиция редко ее подводила.
Итак, никакого совместного будущего у них больше нет. Возвращаться ей не к кому и некуда. Планы на старость рухнули. И начинать все заново, похоже, все-таки придется. А может, поговорить с ним еще раз? Уговорить передумать? Дать их браку еще один шанс? Она передернула широкими плечами – от этих мыслей ей вдруг стало зябко в прогретой летним солнцем уютной комнате. Нет, невозможно. После всего, что было… Нет.
Любопытно, что скажет мама… Хотя с этим как раз все ясно. Света сама могла написать ее речь на эту тему, слово в слово:
– Раз уж ты не обладаешь талантом и не родила Пьеру детей, то по крайней мере могла быть ему хорошей женой! Он этого заслуживает, он дал тебе хорошую жизнь, Света, – она, не открывая глаз, слегка двигала губами и бровями, передразнивая мать, которую не видела с того самого инцидента на приеме в Брюсселе.
Отец сначала, конечно, расстроится, но по большому счету ему все равно. Филип, наверно, был бы рад, но он не узнает. Во всяком случае, не от нее. Светлана мысленно перебирала всех, кто так или иначе будет реагировать на их с Пьером развод, но в конце концов сказала себе слова, которых так боялась: «Значит, времени у меня до конца лета… А дальше пустота…»
В дверь легко и быстро стукнули, и в ответ на Светино «да» в приоткрывшуюся щель просунулась светлая стриженая голова Нади:
– Свет, ты освободилась? У нас там проблема. Требуется твое квалифицированное вмешательство, – Надя была поглощена своими переживаниями и не заметила безрадостного лица подруги.
– Иду, – Света встала, разминая одеревеневшее от напряжения тело, и двинулась к выходу из комнаты.
– Представь, явился следователь, а Вадим вдруг начал ревновать. Надо как-то регулировать, а то прямо неловко… – быстрым полушепотом объяснила ей Надя и, пропустив Светлану вперед, с облегчением выдохнула.
Света разберется.
Глава 2
Они уже минут пять молча шли по прогретой летним солнцем тропинке, когда Надя решилась задать мучивший ее вопрос.
– Почему вы тогда меня отпустили? – спросила она, требовательно заглядывая в лицо Прохорова.
«Как ребенок, – подумал он. – Смелый, хрупкий ребенок».
– Потому что ваш арест не соответствовал бы моим представлениям о справедливости, – он говорил серьезно, но щурился так, будто шутил.
– Но вы рисковали. У вас могли быть неприятности. Почему?
– Потому что я решил рискнуть, – Прохоров наклонился и, сорвав высокую травинку, принялся методично срывать с нее новорожденные, пропитанные жизненными соками острые листики.
Надя молча шла рядом и разглядывала его, стараясь делать это не слишком заметно. Высокий, подтянутый, светловолосый, он, кажется, каждое движение мог бы сделать шире и размашистее, но сдерживал свою энергию. Незамысловато одет и аккуратно пострижен – все словно по какому-то давно примелькавшемуся шаблону. Типичный сильный мужик. Человек из другого мира. Интересно, наверно, у них там в полиции таких большинство? Интересно, почему Лешка так сильно увлекся этой грубой средой, ведь он вырос в совершенно других условиях. Из семьи художников – в полицию! Он и физически совсем другой: невысокий, хрупкий, хоть и жилистый…
– Надя, а ведь у меня к вам на самом деле служебный вопрос, – Прохоров щелчком сбросил травинку на землю и снова посмотрел на собеседницу.
– Ко мне? – Надя резко остановилась, и в этом движении прорвалась вся ее нервозность, копившаяся с первой минуты появления Прохорова в Кратово.
– Да. Я просто решил задать его в частном порядке, для того и приехал. Не вызывать же вас в отделение, повод не такой уж серьезный.
– Павел…
– Михайлович, – подсказал следователь. – Но пока мы с вами здесь, на природе, можно просто Павел.
– Хорошо, Павел. Задавайте ваш вопрос.
– Надя, я прошу вас вспомнить, не общались ли вы в последние три месяца с человеком по имени Максим Воронцов.
– Нет, совершенно точно не общалась, – быстро и уверенно ответила Надя. – А кто это?
– Давайте пойдем, мы же шли с вами к станции, – Прохоров снова двинулся вперед, продолжая говорить в такт размеренному шагу. – У нас намечается дело об исчезновении бизнесмена Максима Воронцова. Его невеста сообщила, что вы с ним общались и, наверно, сохранили визитку.
– Невеста?