Время после отбоя было любимой и самой драгоценной частью кратовского лета. Детские спальни располагались наверху, поэтому вечерами весь первый этаж, включая веранду с круглым столом, огромную гостиную и небольшую кухню, оставался в распоряжении взрослых. Можно было и гостей принимать, и самим жить в свое удовольствие.
Правда, Света тоже спала на втором этаже. Комната, в которой она выросла, находилась там – поглядывала сверху на сад и калитку широким трехстворчатым окном. Света ничего не стала здесь переделывать, только сложила в коробки и отнесла на пахнущий деревом и пылью высокий чердак свои детские вещички, а освободившиеся полки заставила книгами, натасканными из огромных шкафов с первого этажа. Она жила в Кратове с первых дней жизни до седьмого класса и была привязана к старому дому на подкожном уровне, знала каждый сучок в стене, каждую дощечку и кочку в саду. Поэтому и ремонт сделала смелый и яркий: она чувствовала душу этого дома и не боялась поранить ее поверхностными изменениями. Оттого, что стены стали разноцветными, на мебели сменилась обивка, а старинные предметы дополнились современными, дом не изменился по сути – только прихорошился.
Для Светы он оставался таким же дающим силы гнездом, как во времена, когда они со старшим братом Володькой учились в школе по соседству, мама ездила в Москву на спектакли, отец – на лекции, а всем хозяйством заправляла немногословная и энергичная домработница Лидочка. И хотя сейчас в интерьере появилось много новых вещей, Светлана чаще всего общалась с теми, которые знала с детства. Проходя по гостиной, она каждый раз коротко касалась рукой маминого рояля, время определяла по довоенным ходикам, вечерами забиралась с ногами на кожаный диван с высокой деревянной спинкой, который был чуть старше ее отца, и с вечно новым наслаждением ныряла в бесконечные шкафы библиотеки, которую начал собирать еще дед Степан Зарницкий, получивший дом в Кратове за заслуги перед революцией в начале 1930-х.
– Как твоя голова? – обратилась к Свете Надя, сидящая на другом конце огромного старого дивана с кружкой чая. От усталости у нее под глазами залегли тени, с которыми не удавалось справиться даже мягкому свету торшера.
– Ничего, нормально. Слушай, прости, что я пропустила завтрак. Правда было тяжко. Что-то в последние дни навалилось столько всего…
Надя вздохнула, потерла лоб и потребовала:
– Рассказывай.
– Ты устала, не хочу тебя грузить.
– Свет, давай выкладывай. После сегодняшнего дня взаперти с девятью архаровцами мне уже ничего не страшно, – улыбка вышла скупой, но достаточно теплой, и Света, выдержав небольшую паузу, выдохнула:
– Мне звонила мама и требовала, чтобы я возвращалась к Пьеру в Брюссель.
– Хм, – озадаченно отреагировала Надя. – И что ты об этом думаешь?
– Сложно сказать. Честно говоря, я удивилась, она ведь так редко звонит. У нее же комплекс оперной дивы: «я, мой голос, мой режим, моя внешность, мои концерты». Другие люди ей в принципе не очень интересны. И вдруг такое…
– Может, ей Пьер звонил? – предположила Надя. – Они общаются?
– Общаются иногда… Да, возможно, – Света глубоко вздохнула, передернула плечами и встала с дивана. – Надюш, я хочу немного выпить. Будешь?
– Нет, я лучше чаю. Мне завтра на работу рано выезжать, а ты знаешь, я тот еще пьяница, от одного бокала болею два дня, – Надя снова сделала глоток из огромной кружки и прикрыла веки, наблюдая сквозь ресницы, как Света достает из буфета бутылку красного вина и бокал, ловко открывает, наливает и делает первый глоток темной, как кровь, но прозрачной жидкости со сложным будоражащим запахом.
– Если Пьер ей звонил, значит, она знает, что он начал процедуру развода, – Света снова глотнула вина. А Надя, мгновенно стряхнувшая сонное оцепенение, уже смотрела на нее во все глаза.
– Да что ты! А когда ты узнала?
– Недавно. Он звонил в скайпе. Потом бумаги прислал. Мировое соглашение, все по-честному, без уловок, вполне достойно, – Света уже села обратно на диван, и Надя, глядя на ее профиль, снова поразилась, как подруга в минуты напряжения, задумчивости или грусти похожа на свою блистательно красивую мать. В обычной жизни это сходство почему-то не было так заметно.
Надя потянулась к Светлане и положила легкую руку ей на локоть.
– Светик, моя дорогая… Как это все неприятно…
– Да уж, – та невесело усмехнулась и, залпом опорожнив бокал, встала, чтобы налить еще. – И вот мама решила прочесть мне лекцию о браке, о том, что если я сейчас же не поеду в Брюссель и не вдохну новую жизнь в наш союз с Пьером, то потеряю все. Знаешь, у нее ведь пунктик на безбедной старости. Она же чудом устроила свою, когда умудрилась второй раз выйти замуж и остаться в Вене.
* * *
Этой истории было уже много лет. В начале девяностых в России нелегко пришлось всем, а в семье Зарницких новые бурные времена к тому же совпали с кончиной их домашнего ангела Лидочки. Много лет полагаясь на ее разум и неутомимые руки, Зарницкие не особенно задумывались над организацией быта. А тут внезапно выяснилось, что Михаил Степанович и Любовь Николаевна умеют только зарабатывать, а покупать, готовить, стирать и убирать – словом, обеспечивать все необходимое для жизни, помимо денег, – им очень трудно. В городе решать бытовые вопросы было чуть легче, да и подросшим детям предстояло готовиться к поступлению. Все говорило за переезд из Кратова в столицу.
Детей перевели в московские школы: Свету в обычную, а Володю – в специальную, способности к математике у него были выдающиеся. Профессор по-прежнему работал в университете, Любовь Николаевна пела в театре, но спектаклей у нее стало меньше, и возраст заставлял нервничать. А тут еще Михаил Степанович, который в Кратове вел спокойную и размеренную жизнь и благодаря этому много успевал в своей науке, впал в затяжную депрессию, весь увял и осунулся. Его блестящей красавице жене стало казаться, что мир вокруг рушится. Внешность увядает, конкуренция за хорошие партии становится все жестче, домашнее хозяйство, которым она не умела и не любила заниматься, повисло в безвоздушном пространстве: магазины пусты, товары по талонам, убирать и готовить некому, толковой домработницы не найти. Деньги как будто испаряются, хотя число нулей на постоянно меняющихся купюрах растет – но ведь это все нули, фикция! Развод, который стал полной неожиданностью и для детей, и для многочисленных знакомых четы Зарницких, уже почти ничего не добавил к общей картине упадка.
Новый брак с прекрасно говорящим по-русски жителем Вены Паулем Эрке стал для Любови Николаевны спасательным кругом. Она познакомилась с ним на гастролях, легко вскружила интеллигентному европейцу голову и с облегчением перебралась в изящный и респектабельный город Штрауса и Малера. В силу возраста и статуса новоприбывшей оперной певицы главных партий ей уже почти не досталось, но небольшая домашняя слава, несомненный талант и связи нового мужа обеспечили Любови Зарницкой несколько прекрасных лет в венских театрах и многочисленные приглашения на концерты, вечера любителей классической музыки и светские приемы.
Когда дочь Светлана после нескольких непродолжительных романов со странными русскими парнями из богемной среды вышла замуж за Пьера и переехала в Париж, Любовь Николаевна решила, что за ее будущее можно не волноваться. В Европе все стабильнее, чем на родине. Вот и Володя перебрался в Германию, у него карьера, два сына и дочь, милая жена, хороший дом и даже зачем-то собака.
Пошатнувшаяся было жизнь семьи Зарницких, допустив пару сбоев на стыках, перешла на новые рельсы, и Любовь Николаевна радостно сосредоточилась на уходе за собой, интереснее которого для нее в жизни было только искусство. Лишь иногда она замечала дочери, что той стоило бы родить Пьеру детей:
– Я еще в консерватории родила Володю, а через три года – тебя. Хотя уже служила в театре! Брак нужно пестовать, деточка. Дети для него – лучший цемент. А если не хочешь провести всю жизнь на кухне, как Лидочка, нужно уметь блистать и в гостиной.
Но Светлана с Пьером, похоже, не разделяли ее идей об укреплении брака путем рождения наследников. И Любовь Николаевна надеялась, что Светины манеры, эрудиция и сложный флер происхождения из академическо-артистической русской семьи обеспечат дочери неослабевающее уважение и интерес со стороны мужа. К тому же Пьер – человек практичный, он не станет менять свою жизнь без серьезных оснований.
* * *
Надя кивнула, отдавая должное жизнелюбию и практичности Светиной мамы:
– Да, Любовь Николаевна молодец, тут не поспоришь.
– У мамы все снова распланировано и обеспечено, и она в шоке оттого, что я бросила свой европейский проект и переехала сюда. Она, конечно, любит Кратово, но ей не понять, что здесь может быть лучше, чем в Брюсселе…
Светлана слегка расслабилась, крутя в пальцах бокал, и Надя тоже успокоилась: истерики не предвидится, помогать подруге тоже вряд ли придется. Все-таки Светка – настоящий боец.
– А больше всего бесит вот это: «Света, что ты будешь делать в старости?!» Как будто в моем возрасте это самый главный вопрос.
– Ну, главный или нет, но вообще-то нам за сорок уже, – откликнулась Надя. – Наверное, уже стоит волноваться о том, что впереди.
– Вот мама и думает, что если я срочно поеду в Брюссель, то меня ждет светлое будущее. А если останусь – тьма и неопределенность.
– Это Пьер рассказал ей о разводе?
– Вполне может быть. Поэтому она и позвонила. Верит, что еще можно все исправить.
– А ты как считаешь? Можно?
Света искоса взглянула на подругу и осушила бокал.
– В какой-то момент я думала, что вполне. Закончим летний сезон, я туда поеду, все починю… И вернусь в свой Ватерлоо, в шикарный дом, в котором нет счастья, но есть комфорт и гарантии, – Света слегка поежилась. – Но потом позвонил Пьер и стало ясно, что пути назад нет.
– Да ладно, Свет. Может, еще все наладится, – почти механически произнесла Надя.
Усталость навалилась на нее с неумолимой тяжестью. Ужасно хотелось спать.
– Нет, Надь, не наладится. Между нами произошло кое-что. И, похоже, его это задело куда больше, чем я думала. Мне вообще кажется, что у Пьера уже есть новая женщина. К тому же он теперь чиновник в Евросоюзе. А там такие зарплаты и такое внимание ко всяким деталям – дипломаты же. Жена, которая уехала в другую страну, вызывает вопросы… Надо либо жить вместе – а это невозможно, либо разводиться.
– Да что же такое между вами произошло?
– Я ему изменила, – Света внезапно задорно улыбнулась и подмигнула Наде.
– Да ладно? – даже свинцовая усталость, казалось, отступила от изумления. – Но он же француз, разве для него это проблема?
– О, ты меня недооцениваешь. Во-первых, я изменила так, что об этом узнал его босс…
– Что?!