– А вот и не ерунда! – Лешка о еде уже забыл, так увлекла его собственная лекция. – Если женщина ходит беременная, и у нее в этот период повышается уровень тестостерона, у ребенка формируются такие вот руки. И похоже, этот гормон действует еще и на психику будущего ребенка, потому что потом из таких детей вырастает больше преступников.
– Леш, но ведь тестостерон – это мужской гормон? Откуда он у беременных?
– А вот и нет. Он и у женщин есть, оказывается. Я сам не знал. Ну ты вот видел женщин с усиками? Это оно. А повышаться тестостерон может даже от неправильного питания. И вот, исследование! Факты, как говорится, налицо. Я как узнал, сразу стал на свои руки смотреть. У меня, слава богу, явно все в порядке. Мам, дай свою!
Лешка легко и быстро схватил мать за маленькую кисть и развернул ее вверх пальцами над столом. Вадим захохотал:
– Ну все, наша Надежда Юрьевна – криминальный элемент! Вот оно что!
Надя вскочила:
– Да ну вас, развели тут демагогию. Так, все, я пирог достаю.
Быстро собрав тарелки, она вынула из буфета большое блюдо для пирога – благородной формы, но без декора, абсолютно гладкое, – и отвернулась к духовке.
– А что, кстати, много женщин преступниц?
– Не, гораздо меньше, чем мужчин. Раза в три, наверно.
– Ну, вполне логично. А какое преступление самое частое?
– Ну кража, конечно. Мам! – Лешка обернулся на грохот формы для пирога. – Тебе помочь?
– Вот засада, ну это же надо! Уронила пирог… – На Наде, что называется, лица не было. – И как теперь чай пить?
Глава 3
После ужина все разошлись по своим комнатам.
Немножко повозившись на кухне, Надя тихо стукнула в дверь мужниной мастерской. Это на работе у них принято входить в кабинеты сразу, едва обозначив свое присутствие за дверью, как требовал шеф. Дома у Невельских порядки были старосветские, здесь уважали личное пространство.
– Да… – голос Вадим звучал вяло.
– Ну как, что скажешь?
– Ну, этюдник как этюдник, но, конечно, старый, грязный, как-то не очень мне это нравится, – голос Вадима звучал брюзгливо, и из-за этого он казался старше и слабее, чем был.
– Не старый, а винтажный, – попробовала разрядить атмосферу Надя. – Пятна ототрем, времени на это полно, пока еще погода для пленэров установится.
– Инструменты должны вдохновлять, а я буду таскаться с этим старьем, как неудачник…
– Вадим, ну что за глупости. Это не старье, а вещь с историей. Кто на них смотрит, вообще? Не знаю, новый приличный стоит тысяч пятнадцать, а то и двадцать. Ты уверен, что он тебе нужен? – она взвесила этюдник на ремне. Удивительно, какой тяжелый. Почему это совсем забылось, или в юности он не казался таким уж увесистым?
– Надя, если я говорю, что нужен, значит, нужен. Я намерен вернуться к работе с натуры! – Вадим что-то перебирал и переставлял на огромном, заваленном художественными материалами, набросками и книгами струганом столе.
– Ну может, попросить у Майи Васильевны этюдник твоего отца?
– Я даже не уверен, что она его сохранила. Мастерской больше нет, зачем он ей? Наверно, давно отдала кому-то.
– Вадим, ну может, ты хотя бы поинтересуешься? В конце концов, ты и сам на этюдах не был больше двадцати лет, это сейчас внезапно тебе понадобилось…
– Слушай. Ты прекрасно знаешь, что я на все готов, лишь бы вырваться из этого творческого кризиса, – Вадим смотрел на нее отчаянно, с болью, и Наде вдруг стало стыдно.
– Ну прости меня. Я не права. Да, давай, конечно, сделаем все, как ты скажешь. Говорят, поменять жанр бывает полезно. Вадим, ты же знаешь, и я знаю – у тебя настоящий талант. Подлинный. Просто не всем доступно то, что ты делаешь… А те, кто понимает, они видят. И я люблю твои работы. И ты прав, что не изменяешь себе. Творчество требует мужества, и у тебя оно есть, ты молодец! Кризис обязательно закончится, надо просто делать что-то, пусть понемногу, но постоянно, каждый день, – изрекая банальности, которые надоели уже им обоим, Надя тихонько двигалась по мастерской мужа.
Картины здесь были повсюду: стояли рядами у стен, опирались на ножки огромного стола, заляпанного красками разных цветов, висели на стенах и лежали на стеллажах. Надя легко прикасалась к подрамникам, скользя взглядом по давно и хорошо изученным работам мужа. Современное нефигуративное искусство. Такое правда требует профессионального, тренированного взгляда. Пока Вадиму не везло: желающих купить его картины было… мягко говоря, крайне мало. Несмотря на многочисленные попытки свекрови Майи Васильевны и ближайшей подруги Ленки вмешаться в процесс поиска галеристов, Надя была непреклонна: Вадим сам должен решать судьбу своих работ. Нельзя унижать творца и мужчину попытками помочь.
– Слушай, знаешь что? А давай расчистим немного твое пространство?
Вадим резко выпрямился на диване, с которого теперь следил за женой, и сложил руки на груди:
– Ты опять?
– Вадим, дорогой, ну правда, может, стоит упорядочить весь этот хаос? Разгрести завалы, вытереть пыль, сложить работы по сериям, наконец… – Надя старалась говорить с ним мягко, как с больным. Она правда хотела помочь.
– Надя, я тебя очень прошу оставить эту затею, – отчеканил Вадим. – Я здесь работаю, и только мне решать, как здесь все должно быть.
– Но у тебя же все стеллажи в пыли! Картины перепутаны, готовые работы вместе с этюдами, альбомы разбросаны по полу… – она оглядывала кабинет и на каждом метре его находила подтверждение своей правоты.
– Еще раз повторяю, оставь, пожалуйста, в покое меня и мою мастерскую! Мама никогда не позволяла себе вмешиваться в работу отца!
– Ну, ей это было проще, – хмыкнула Надя. – Игорь Павлович ведь работал не дома, а в отдельной мастерской. А мы здесь живем.
Рывком встав с продавленного дивана, Вадим подошел к окну без штор и уставился в вечернюю мглу. Коренастый и невысокий, он обычно выглядел крепким и мужественным, но сейчас вся его фигура показалась Наде какой-то жалкой. Бедный мой, неприкаянный талант. Она подошла и обняла его сзади.
– Хо-ро-шо. Вадька, будь по-твоему, – она редко называла его уменьшительным именем, от которого пахло их общим детством, развеселой компанией из художественной школы и студенческими тусовками, на которых, впрочем, Надя провела не так много времени, быстро став женой подающего надежды потомственного художника и будущей матерью продолжателя творческой династии Невельских. – Никакого чертова порядка. Пусть в твоей берлоге царит дух первозданного хаоса. Да будет так! – она поцеловала мужа в растрепанный затылок.
Не отвечая, он повел плечами, как бы освобождаясь из ее объятий. Надины руки соскользнули и остались не у дел. Вадим вернулся к дивану и нажал кнопку на пульте телевизора.
– О, хорошее кино. Посмотришь со мной? – произнес он ровным тоном, будто никакой стычки и не было.
– А что показывают?
– «Побег из Шоушенка» с Морганом Фрименом, – Вадим уже уселся и смотрел в телевизор.
– Про преступников? Ой нет, знаешь, это не моя тема, я лучше своими делами займусь, – Надя повернулась, чтобы выйти, и услышала, как на телефон мужа подряд пришли четыре сообщения. Дзинь, дзинь, дзинь, дзинь. Он вынул телефон из кармана и принялся тыкать пальцем в экран, не заметив, как жена тихо вышла за дверь.
***
В комнате сына все происходило одновременно: играла музыка, на планшете жило и двигалось видео, а в компьютере была открыта сотня вкладок, между которыми будущий победитель криминала переключался мгновенно и безошибочно.
Когда Надя, постучав, вошла, Леша быстро набирал текст в мессенджере социальной сети.
– Мам, ты чего? Ищешь, чем заняться? – иногда Лешка в своей снисходительности бывал откровенно грубоват.
– Да нет, я так, пообщаться. Если у тебя время есть.
– Мамуль, веришь: ни минутки. Ты извини, пожалуйста. Я просто нарасхват, – сын говорил, не отрывая взгляд от монитора. – Мы с Машей не виделись уже пять дней, Сидоров в гости зовет на выходные, с ним надо договариваться, и еще по работе одну штуку нужно успеть сделать – Прохоров мне загадку загадал, да еще и предупредил, что однозначного ответа нет. А завтра спросит! И если я поплыву, будет троллить, он в этом деле мастер… ломастер…