Лишний в хороводе

Глава 6. Тетя Никто

В то самое утро, когда режиссера Ратникова вырвало на пол у конторки, Гоша Суханов, девяти с половиной лет, проснулся раньше всех. Он всегда просыпался раньше всех после ряженья. Взрослые приходили под утро, валились и спали до обеда, а ему хватало трех часов. Мама говорила: это потому, что ты еще растешь. Гоша считал, что это потому, что днем интереснее.

Он полежал, глядя в потолок. На потолке висел сучок, похожий на собаку. Мама спала на соседней кровати, лицом в подушку, и рука ее свешивалась до пола. На руке, на запястье, был шрам, круглый, с копейку. Гоша знал, откуда он. От сигареты. Знал и то, что про это нельзя говорить, как нельзя говорить про многое другое: про старую квартиру, про фамилию, про то, почему они уехали ночью, в чем были, и он забыл на подоконнике собранный наполовину лего-корабль.

Он тихо оделся. Валенки, штаны с начесом, куртка. Шапку натянул уже на лестнице.

На улице было серо и очень тихо. Мороз щипал в носу. Гоша постоял на крыльце и стал считать.

Считать ему тоже запрещали. Но он считал не ряженых. Он считал своих.

Дядя Дрова был на месте: у Симиного двора, с колуном. Он ставил полено на чурбак, поднимал колун и опускал, и полено разваливалось надвое с таким звуком, будто кто-то щелкал большим орехом. Дядя Дрова был самый высокий и самый старый из них. То есть не старый, как дед Пахом, а давнишний. Он тут дольше Гоши и дольше мамы. Он почти совсем не говорил, только кивал, если поздороваться. А еще он вырезал Гоше свистульку из ольхи, прошлым летом, и положил на перила, когда никто не видел.

Дядя Домино сидел на завалинке у пустой избы и раскладывал на коленях костяшки. Сам с собой. Он был маленький и сутулый, в очках без одного стекла. С ним можно было сыграть, если мама не видит. Он всегда поддавался.

Девочка-Телефон стояла у колодца. Она была не девочка, конечно, а взрослая тетя, но молодая, и в руке у нее всегда был телефон, давно мертвый, с треснувшим экраном. Она держала его перед лицом на вытянутой руке и поворачивалась то так, то этак. Раньше, говорил дед Пахом, она в него смотрела и разговаривала, много, быстро, как радио. Теперь только поворачивалась.

Еще были Тетя Варежки, которая вязала на ходу. Дядя Капитан в фуражке без кокарды. Двое, которых Гоша звал Братья, хотя не знал, братья ли они: они всегда чистили снег вдвоем. Бабушка Кошка, за которой ходил по пятам рыжий кот, единственный в деревне, кто на них смотрел, кроме Гоши. Дядя Никодимов, который подметал часовню. Дядя Конь, от которого пахло лошадью, хотя лошадей в Студенце не было. И Тетя Пальто, самая тихая, почти прозрачная: ее Гоша иногда уже и сам не сразу находил.

Одиннадцать.

Двенадцатой была Тетя Никто. Ее он сегодня не видел. Наверное, спала в бане. Она, в отличие от остальных, спала, ела и разговаривала, потому что была новенькая. С прошлой зимы.

Гоша всех их знал, потому что смотрел. Его никто не учил не смотреть, пока не стало поздно. Когда они с мамой приехали, ему было семь, и он в первый же день спросил за столом: «А почему тот дядя с топором не идет обедать?» Мама тогда побелела, а тетя Уля засмеялась и сказала: «Глазастый. Ничего, отвыкнет».

Он не отвык. Он просто перестал спрашивать вслух.

С ними было хорошо. Они не орали. Не говорили «отстань, я устала». Не вздрагивали, когда хлопала дверь. Они всегда были на месте и всегда делали одно и то же, и от этого Гоше становилось спокойно, как от тиканья ходиков. Он только не понимал, почему взрослые ведут себя так, будто их нет. Это было невежливо. Если бы Гоша прошел мимо бабы Симы и не поздоровался, ему бы влетело. А мимо Дяди Дрова все ходили не здороваясь, хотя он колол им дрова.

Мама объясняла: «Они не люди, Гош. То есть люди, но… Их как бы нет. Понимаешь? Если на них смотреть, они прицепятся. И ты станешь такой же».

– А они заразные?

– Вроде того.

– А почему тогда я не заразился? Я два года смотрю.

На это мама не отвечала.

* * *

Он пошел к бане. Просто проверить. Тетя Никто, когда уезжала на автобусе в город, перед самым Новым годом, сказала ему: «Я вернусь, Гош. Мне надо одного человека привезти». И вернулась, с киношниками. Но теперь она все время ходила с ними, таскала свой чемоданчик с катушками, и на Гошу у нее почти не оставалось времени. Он обижался. Не сильно.

До бани он не дошел. Из-за угла гостевого дома выбежал человек.

Это был режиссер. Дядя Журавль. Он бежал в свитере, без куртки, без шапки, в одних носках по снегу, и лицо у него было такое, какого Гоша у взрослых мужчин боялся. Белое, с остановившимися глазами. Такое лицо бывало у папы перед тем, как.

Гоша присел за поленницу. Этому его учить было не надо.

Режиссер добежал до бани и заколотил в дверь кулаком.

– Ася! Откройте! Ася!

Дверь отворилась. Тетя Никто стояла на пороге в своем зеленом пуховике, накинутом на плечи. Волосы у нее были распущены, без карандаша. Она, наверное, и вправду спала.

– Что случилось? Тимур?

Режиссер не ответил. Он схватил ее за плечи. Гоша зажмурился. Но удара не было. Он открыл один глаз.

Дядя Журавль держал ее и смотрел. Близко, в упор, наклонившись. Он водил глазами по ее лицу, быстро, туда-сюда, как водят фонариком по стене в темной комнате, когда ищут выключатель.

– Это ты, – сказал он. Голос был хриплый. – Это ты? Настя? Скажи. Книга внизу, в прихожей. Двадцать восьмое декабря. Твой почерк. Скажи мне, что это ты.

Тетя Никто открыла рот.

Гоша знал, что будет. Он видел это много раз. Она старалась. Губы у нее двигались, горло напрягалось. А выходило то, что выходит, когда рыбу вытаскивают из воды. Ничего.

– Не слышу! – закричал режиссер. – Я не слышу! Громче!

Она попробовала громче. Ничего.

– Кивни! Просто кивни! Да или нет! Ты Настя?

И вот тут Гоша увидел то, чего раньше не видел. Она хотела кивнуть. Он это понял по тому, как дернулся у нее подбородок. А шея не пошла. Она стояла прямо, как столбик, как будто ее заморозили от плеч и выше. Только глаза были живые, и из них текло.

Режиссер тряс ее. Не сильно. Скорее держался за нее, чтоб не упасть.

– Карандаш, – говорил он. – Ты волосы карандашом. Она тоже. Она его грызла и закалывала. Ты смеешься плечами. Ты сказала «всегда вырезаешь», это ее слова, я помню кухню, я помню клеенку! Ты сказала, тебя позвали детским голосом. У нас был сын. Сева. Пять лет. Это ты?

Она стояла столбиком.

– Я смотрю на тебя, – сказал он тише. – Я смотрю и не знаю. Понимаешь? Я должен знать. Я с ней девять лет прожил. Я ее должен узнать с закрытыми глазами. А я стою, держу тебя и не знаю, кого держу. Может, ты она. А может, ты та блогерша. Или вообще никто. Я не помню ее лица. Я не помню лица собственной жены, Господи.

Он отпустил ее. Сел в снег, прямо где стоял, и обхватил голову руками.

Тетя Никто постояла над ним. Потом опустилась рядом на корточки. Протянула руку, хотела, наверное, тронуть его за волосы. И не тронула. Рука повисела и убралась.

Гоше стало их жалко. Обоих. Он вылез из-за поленницы.

– Дядя, – сказал он. – Она не может.

Режиссер поднял голову. Глаза у него были красные.

– Что?

– Она не может про себя. Они все не могут. Ни сказать, ни кивнуть, ни написать. Я у Дяди Дрова сто раз спрашивал, как его зовут. Он только рот открывает. Это у них такое правило. Не они придумали.

– Ты их видишь?

– Вижу.

– Всех?

– Всех двенадцать, – Гоша подумал. – Одиннадцать тут, двенадцатая вот. Она со вчера… нет, с позавчера… Короче, она с вами ходит, а так она тоже ихняя.

– Почему ты видишь, а остальные нет?

– Остальные тоже видят. Просто не смотрят. Их научили. А я маленький был, когда приехал, меня не успели. Мама говорит, вырасту – перестану.

Режиссер смотрел на него так, как на Гошу давно никто не смотрел. Не сверху. Как на равного. Как на человека, который знает что-то важное.

– Как тебя зовут?

– Гоша. Только в личине не зовите.

– Гоша. Ты ее знаешь? – Он показал на Тетю Никто. – Давно?

– С прошлой зимы. Она в бане живет. Она мне телефон сделала из двух банок и веревки, и еще записывала мой голос на катушки, а потом давала слушать. Я там как мультик говорю, смешно.

– А до того? До прошлой зимы? Когда у нее… когда она была как все. Ты ее помнишь?

Гоша наморщил лоб. Он честно попробовал.

– Помню, что была тетя, – сказал он. – За столом сидела, с краю, где теперь пустой стул. Целый год. Она со мной не разговаривала почти. Она ни с кем не разговаривала. Но один раз я порезался, и она мне яблоко почистила. Знаете как? Одной ленточкой. Вот так, по кругу, и шкурка не порвалась ни разу. Длинная-длинная, до пола. Я потом пробовал, у меня не получается.

Режиссер закрыл глаза.

– Одной ленточкой, – повторил он.

– Ага. А какая она была – не помню. Никто не помнит, я у мамы спрашивал. Мама говорит: какая-то тихая. А тетя Уля говорит: не было никакой тети, тебе приснилось.

– А Ефим Лукич что говорит?

Гоша оглянулся. Дед Ефим был далеко, в своей мастерской, но Гоша все равно понизил голос.

– Дед Ефим вчера маме сказал, я слышал. Что прошлогодняя в лес ушла и замерзла, еще весной. А эта, которая с вами, – другая, давнишняя. Которая с телефоном была. Что она, мол, сбрендила и к чужим людям пристала. И чтоб мама вам так и говорила, если спросите.

Тетя Никто дернулась. Режиссер посмотрел на нее, потом на Гошу.

– Это правда?

– Не-а, – Гоша помотал головой. – Девочка-Телефон вон стоит, у колодца. Я ее каждый день вижу. А эта – Тетя Никто. Дед Ефим врет. Он всегда врет, когда по голове гладит. А он маму гладил.

Режиссер поднялся на ноги. Носки у него были мокрые насквозь, он, кажется, этого не замечал.

– Гоша, – сказал он. – Мне нужен помощник. Ассистент режиссера. Знаешь, что это такое?

– Который хлопает дощечкой?

– Который знает то, чего режиссер не знает. Мне надо, чтобы ты мне рассказал про каждого. Про всех двенадцать. Кто где ходит, что делает, как выглядит. Все, что помнишь. Сможешь?

– Смогу,– У Гоши внутри стало горячо и щекотно. – А мне за это что?

– А что ты хочешь?

Он хотел сказать: лего-корабль. Или чтоб показали в кино. Но сказал почему-то другое.

– Чтоб вы с ними здоровались. Хотя бы вы. А то они дрова колют, а им даже спасибо никто.

* * *

Они сидели в бане втроем. Там было тепло, пахло веником. Тетя Никто заварила чай в большой кружке и дала режиссеру сухие носки. Шерстяные, серые, с красной каймой.

– Баба Сима вяжет, – пояснил Гоша. – Она всем вяжет. Сыну, им, даже в район кому-то посылала осенью. Ей одноглазая тетя из района заплатила, чтоб она связала для девочки и послала почтой. Баба Сима удивлялась: зачем, говорит, девочке мои носки.

Режиссер его не слушал. Он достал блокнот.

– Давай по порядку. Первый.

– Дядя Дрова. Высокий. Колет у всех. Он самый давнишний, он уже почти… ну, как бы стирается. Я его раньше лучше видел.

– Галиев. Рустам. Водитель, – пробормотал режиссер, записывая. – Он мне пропуск дал. Дальше.

– Дядя Домино. В очках, одно стекло выпало.

– Кольцов. Нотариус. Печать.

– Девочка-Телефон.

– Самойленко. О. Д.

Гоша смотрел, как он пишет. Имена! Он два года не знал, как их зовут, а этот приехал и за пять дней узнал троих.

– А откуда вы знаете?

– Они сами приносят. По ночам, в личинах. Суют мне в руки. Кто что сберег. – Режиссер потер глаза, – Они хотят, чтобы их назвали. Я так понимаю. Дальше, Гоша.

Гоша рассказал про остальных. Про Тетю Варежки, про Капитана, про Братьев, про Бабушку Кошку. Режиссер записывал приметы: рост, одежду, чем заняты. Тетя Никто сидела рядом и слушала. Иногда кивала. Про других она кивать могла.

– А они все… приезжие? – спросил режиссер. – Постояльцы?

– Не знаю. Тетя Пальто, по-моему, здешняя. Она у Харинского дома стоит, у калитки, каждый вечер. Смотрит на окна. Тетя Уля мимо нее ходит и вот так делает, – Гоша показал: отвернул лицо и скосил глаза вбок. – Она ее сильней всех не видит.

Тетя Никто перестала мешать чай. Режиссер поднял голову.

– Тетя Пальто, – повторил он. – У Харинской калитки. Давно?

– Всегда. Она почти прозрачная уже.

Они переглянулись, режиссер и Тетя Никто. То есть он на нее посмотрел, а она на него. Гоша не понял отчего.

Потом режиссера позвал с улицы оператор, толстый дядя Медведь, и он ушел. А Гоша остался. Ему давно надо было кое-что сказать, и сказать можно было только ей.

– Теть.

– М?

– Ты ведь никому не расскажешь?

– Гош, я и захочу – не расскажу. Меня тут, кроме тебя и этих двоих, никто не слушает.

– Вот. Поэтому я тебе, – Он поковырял пальцем сучок на лавке. – Я письмо написал. Папе.

Тетя Никто поставила кружку.

– Когда?

– Перед Новым годом. Космонавту отдал, когда он продукты привозил. Сказал, что от мамы, чтоб он в ящик опустил.

– Гоша. Что ты написал?

– Ничего такого. Что мы живы-здоровы. Что живем в деревне Студенец, тут Святки и ряженые, и я буду чертом. Что пусть он приезжает на Крещенье посмотреть. Только пусть не дерется.

Она молчала. Гоша заторопился:

– Я знаю, что нельзя! Я знаю, что мама говорит: найдет – убьет. Но он же не всегда такой! Он на рыбалку меня брал. Он мне удочку купил, свою, взрослую. Он, когда не пьет и когда на работе не орут, он нормальный. Я соскучился просто, – Голос у него сел. – Я когда в личине, я не скучаю. Вообще. А когда снимаю, то скучаю. А тут как раз было не в личине, перед Новым годом. И я написал.

– Адрес какой указал?

– Наш. Старый. Улицу и дом, я помню.

– А обратный?

– Обратный не писал. Только в письме, что Студенец.

Тетя Никто закрыла лицо руками. То место, где лицо. Посидела так.

– Он ведь не найдет? – спросил Гоша. – Нас личина прячет. Дядю Аркашу следователь в упор не узнал, он сам хвастался. Папа приедет, посмотрит и не узнает. Мимо пройдет. Да?

– Не знаю, Гош, – Она отняла руки. – Личина прячет от беды, которая ищет сама. А ты ее позвал. Сам, по имени, с адресом. Это как… Это все равно что обернуться, когда окликнули. Только наоборот.

– И что теперь?

– Теперь надо сказать маме.

– Она заругает!

– Заругает. А потом придумает, что делать. Она взрослая.

– Ты же обещала никому!

– Я и не скажу. Я не могу. Ты сам скажешь, – Она взяла его за плечи. Руки у нее были теплые, и держала она совсем не так, как режиссер ее. Мягко, – Гоша. Послушай. Я знаю, как это, когда скучаешь, а в личине не скучаешь. Я из-за этого сюда и приехала. Мне тоже казалось: лучше не чувствовать. Надену – и тихо. Знаешь, чем кончилось?

– Тебя окликнули.

– Меня окликнули. Потому что то, от чего прячешься, все равно знает, как тебя зовут. Рано или поздно позовет. Лучше самому выйти.

Гоша шмыгнул носом.

– Я вечером скажу. После ряженья.

– Лучше до.

– После. Честное слово.

* * *

Обедали у себя в комнате. Мама не любила ходить в трапезную днем, когда светло и когда за столом сидит чужой человек с камерой. Степанида приносила им наверх: щи в горшочке, хлеб, кисель.

Мама ела и поглядывала в окно. Окно выходило на дорогу. Она всегда выбирала такие комнаты, чтоб было видно, кто едет.

– Ты где утром был?

– Гулял.

– С киношниками не разговаривай. Я видела, ты около них вертелся.

– Они нормальные. Режиссер с Дядей Дрова поздоровался.

Мама положила ложку.

– Гоша. Я тебя сколько раз просила.

– А что такого? Он же не заразился.

– Откуда ты знаешь? Они приехали на две недели. Наснимают и уедут. А нам тут жить, – Она потерла шрам на запястье, как делала всегда, когда волновалась. – Ты пойми. Мне эти порядки тоже не нравятся. Мне тут вообще мало что нравится. Но здесь он нас не найдет. Понимаешь? Два с половиной года – и ни разу. Он в области все отделения на уши поставил, у него связи, он кого хочешь из-под земли достанет. А нас не достал. Я в Усть-Лихве его сослуживца видела, на почте. Он на меня посмотрел и отвернулся. Как на пустое место.

– Как мы на Дядю Дрова.

– Что?

– Ничего.

Гоша возил ложкой в киселе. Письмо лежало у него на языке, большое, тяжелое. «Мам, я папе написал». Четыре слова. Сейчас. Тетя Никто сказала: лучше до.

– Мам. А если бы папа приехал. Просто так. Не драться.

– Он просто так не умеет.

– А если бы умел?

Мама посмотрела на него. Глаза у нее стали такие, что Гоша сразу пожалел, что спросил.

– Ты скучаешь, – сказала она. Не сердито. Устало. – Я знаю, что скучаешь. Он тебе отец. Он тебя не трогал, только меня. Ты имеешь право. Но я тебя очень прошу, Гошенька. Не надо мне про это. Я, когда про него думаю, спать не могу. Давай доживем до вечера, я надену свою цыганку, и мне будет все равно. Хоть на двенадцать ночей.

Она встала, собрала тарелки. Четыре слова так и остались у Гоши во рту. Он проглотил их вместе с киселем.

После, сказал он себе. После ряженья. Честное слово.

* * *

Вечером он надел черта.

Черт был у него отличный. Дед Ефим вырезал: рожки, пятачок, острый колпак, мочальный хвост пришит к штанам. В черте можно было все: бегать, визжать, дергать Кикимору за лоскуты, кататься на Кобыле. И в черте не скучалось. Ни по папе, ни по лего-кораблю, ни по Димке Шестакову из второго «Б». Просто было весело, и все.

Сегодня берестяных пришло шесть. Гоша считал своих по привычке: Тетя Никто, Дядя Дрова, Домино, Девочка-Телефон, Бабушка Кошка, Братья… Нет, один Брат. Второй пока стоял у крыльца и не входил. Завтра войдет.

Он заметил, что режиссер делает, как обещал. Дядя Журавль шел в хороводе и каждой бересте, проходя, кивал клювом. А Дяде Дрова даже сказал что-то. Дядя Дрова остановился как вкопанный, и круг чуть не развалился. Тетя Уля в козе зашипела.

К ночи Гоше захотелось пить. В Пахомовой избе вода стояла в сенях, в кадушке, с ковшиком. Он выбежал в сени, зачерпнул, поднял личину ровно настолько, чтобы просунуть край ковша.

И услышал голоса. За перегородкой, в чулане, где у деда Пахома висели веники.

Говорили без пищалок, своими голосами. Гоша узнал обоих.

– …Догадался, – сказала Смерть. То есть тетя Регина. Голос у нее был сухой, как бумага. – Он нашел книгу. Утром у бани устроил сцену, мне Степанида рассказала. Орал на всю деревню.

– Догадался, – согласился дед Ефим. Мягко, с улыбкой в голосе. – Да не узнал. Это, матушка, разное. Догадаться любой дурак может: почерк, карандаш, то да се. А узнать – надо, чтоб вот тут щелкнуло, – Наверное, он показал на грудь. – У него не щелкнет. Он на нее девять лет не глядел. Мне Таисия Ильинична про него все обсказала. Он на сына глядел, в камеру свою глядел. А жена у него была как табуретка: стоит и стоит.

– Мне его не жалко.

– И не жалей. Ты свое помни: в последний вечер. Не раньше. Раньше окликнешь – он, чего доброго, до Крещенья дознается, как отыграть. А в последний вечер, перед самой прорубью, тут уж все.

– А если не обернется? Он теперь ученый. Его в первую ночь звали, он не обернулся.

– Это я звал. Попробовать. Девка его за клюв удержала, – Дед Ефим хмыкнул. – Ничего. У меня ее голос есть, на манке. Год слушал, подобрал. В последний вечер я ее от него уведу, Мирон подсобит. А ты встанешь сзади и скажешь, что я научу. Не «Глеб». На «Глеба» он не пойдет. Ты скажешь то, что ему сын говорил. Я узнаю что.

– Откуда?

– От нее же. Она по ночам разговаривает, в бане. Сама с собой. Мирон слушает.

Гоша стоял с ковшом у рта. Вода текла по подбородку за шиворот. Он не шевелился.

– А оператор? – спросила тетя Регина.

– Оператор сам дойдет. Он в зеркало глянул, в личине. Его теперь своя беда за руку ведет. До Крещенья, может, и не дотянет, сорвется, уедет. А в лесу она его и встретит. Нам и делать ничего не надо.

– Двоих, значит.

– А нынче меньше нельзя, – Голос у деда Ефима переменился. Улыбка из него ушла. – Нынче счет другой. Таисия Ильинична осенью приезжала. Сказала: двенадцать у вас накопилось неузнанных, Ефим. Тридцать лет вы мне чужих подсовываете, а уговор был – своих. Нынче, говорит, сочту. Я ей: чем же сочтешь, матушка? Она: лицами. Сколько должны, столько возьму. Вот я и думаю. Киношников двое. Да эта, лишняя, третья, ей все одно срок. Да бухгалтер, от него толку нет, деньги кончаются. Четверо. Авось зачтет.

– А не зачтет?

– Тогда, Регина Павловна, нам с тобой лучше на то утро у проруби не оказываться.

Ковш выскользнул у Гоши из пальцев. Он ударился о край кадушки, загремел по полу.

В чулане стало тихо.

Гоша метнулся к двери. Не успел. Перегородка отъехала, и в сени шагнул Старик с мочальной бородой. Личина смотрела на него круглыми дырками, спокойная, деревянная.

– А кто это у нас тут уши греет? – пропел дед Ефим уже через пищалку, тоненько, ласково. – Чертенок. Попить вышел? Ну, попей, попей.

Гоша пятился. Спина уперлась в косяк.

– Я ничего не слышал.

– Конечно, не слышал. Чего тут слышать. Дедушка с тетей про хозяйство толковали, – Старик нагнулся, подобрал ковш. Повесил на край кадушки. Он был совсем рядом. – Ты беги к мамке. Заждалась, поди.

Гоша повернулся и побежал.

Он был уже в дверях горницы. Уже видел свет, слышал бубен. Еще шаг.

– Георгий!

Это было сказано негромко. Не через пищалку. Своим голосом, строгим, каким зовут, когда забыл шапку.

Никто в Студенце не звал его Георгием. Его так звал один человек на свете. Когда сердился. Перед тем, как.

Гоша обернулся.

Он понял, что сделал, раньше, чем успел испугаться. Стоял в дверях, вполоборота, с повернутой головой, и смотрел на деда Ефима. А дед Ефим смотрел на него.

Старик не двигался. Потом медленно поднял руку и взялся за свою мочальную бороду, как берутся за сердце.

– Ох ты, – сказал он. Тихо, не ласково и не строго, а так, как говорят, когда уронили и разбили. – Ох ты, Господи. Что ж ты обернулся-то, малый.

– Я… Вы же сами позвали!

– Позвал. С языка сорвалось. Хотел сказать: шапку не потеряй, – Он шагнул ближе. – Ну, ничего. Ничего. Это поправимо. Кто окликнул, тот может назад взять. Есть такой закон. При всех, без личины, до света. Дедушка возьмет.

– Сейчас?

– Не сейчас, – Деревянное лицо склонилось к нему. В дырках блестели светлые глаза. – В последний вечер. Перед прорубью. Как раз успеется. Если чертенок до тех пор будет умницей и никому ни слова. Ни мамке. Ни журавлю этому. Ни той, что в бане. Понял ты меня?

Гоша кивнул. У него не было голоса.

– Вот и славно. А проболтаешься – дедушка может и запамятовать. Дедушка старый, у него память худая, – Сухая ладонь легла ему на колпак, между рожек, и погладила. – Беги, пляши.

Гоша пошел в горницу. Ноги были как чужие.

Там водили хоровод. Мама, Цыганка, увидела его и протянула руку. Он взялся. С другой стороны его взяла другая рука, в перчатке с обрезанными пальцами.

Он шел по кругу и думал про то, что дед Ефим гладил его по голове. А когда дед Ефим гладит по голове, он врет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.