Ривер

1

Полтора года спустя.

Малахитовый абажур окрашивал кабинет зеленоватым светом. За столом сидел мужчина лет шестидесяти — в сером костюме, при галстуке, с роговыми очками на носу. Лицо мягкое, округлое. Такие лица забываются сразу, как только закрывается дверь.

Чиркнула спичка.

Табак вспыхнул и на долю секунды осветил его лицо.

Увидев Валиева, он приветливо кивнул и жестом пригласил сесть.

— Проходите, проходите, капитан. Не стесняйтесь. Чаю? Печенье есть — жена напекла, овсяное.

Он придвинул к Валиеву вазочку с печеньем, пахнущим ванилью.

Капитан растерялся. Он ожидал допроса, угроз. Не этой улыбки. Не печенья.

— Я… пожалуй, воздержусь, товарищ… — капитан растерялся, не зная, как обратиться к собеседнику.

— Просто товарищ, — подсказал старик с улыбкой. — Без лишних церемоний. Мы же не на параде.

Он открыл сейф и достал папку с личным делом. Раскрыл её так, словно перелистывал семейный альбом.

— Тимур Валиев. Тридцать лет. Капитан. — Он одобрительно покачал головой. — Молодец. Хороший послужной список. Вижу, человек ответственный. С задачами справляетесь?

— Так точно.

— Превосходно! То, что нужно.

Папка захлопнулась. Валиев вздрогнул.

Старик этого не заметил — или сделал вид, что не заметил. Неторопливо затянулся. В пепельнице уже лежали три окурка.

— Знаете, капитан, я с внуком в домино играю. Каждое воскресенье. Ему девять. Хитрый мальчишка — жульничает, костяшки прячет.

Он улыбнулся тепло, по-дедовски.

— Я, конечно, вижу. Но не останавливаю. Пусть думает, что обманул старика. А потом выкладываю свою комбинацию — и всё. Он плачет, злится. Жена меня ругала за это. «Ты что, — говорила, — ребёнка жалеть разучился?» А я ей отвечал: лучше пусть у меня плачет, чем потом жизнь его научит. С любовью лучше, чем без.

Дым медленно поплыл к потолку.

— Отец меня так же учил. Я плакал — он молчал. Я злился — он молчал. Только потом понял: он готовил меня. К этой работе. К выбору, который приходится делать.

Старик выдержал паузу, посмотрел на Валиева.

— Мы все, капитан, играем в свои игры. Думаем, что всё под контролем. Мой внук верит, что перехитрил деда. Вы, наверное, верили, что сами строите карьеру. — Голос стал тише. — Но над вами есть другие игроки. И надо мной. Да. Конечно. Те, кто видят доску целиком. Кто двигает фигуры. Кто знает, чем партия закончится — задолго до финала.

Голос старика стал суше.

— В этой игре приходится чем-то жертвовать. Один человек, десять, тысяча — это цифры. Статистика. А то, что останется после нас — система, порядок — это важнее. Это переживёт нас всех.

Он посмотрел Валиеву прямо в глаза. Губы улыбались. Глаза — уже нет.

— Вопрос простой: вы готовы сыграть свою партию до конца?

Валиев сжал подлокотники кресла. Ладони вспотели.

— Так точно.

— Отлично! — старик снова улыбнулся, и на мгновение вернулась та самая добродушная маска. — Тогда скажите, знаете ли вы, чем занимается наш отдел? И кто я такой?

— Никак нет.

— И это хорошо! Очень хорошо! — Он медленно провёл пальцем по краю стола. — Это значит, мы делаем свою работу как надо. Сейчас в стране… Вы и сами знаете. Перестройка, хаос, путаница. Кругом враги, заговоры, предательства. Враг у ворот и внутри страны.

— А мы — те, кто держит это всё на плаву. Кто-то же должен. Кто-то должен принимать решения, за которые потом никто спасибо не скажет. Грязные решения. Но необходимые.

Товарищ придвинул папку к капитану.

— Ознакомьтесь, будьте любезны. Но прежде… — он наклонил голову набок, — как ваша дочь поживает? Алина, кажется?

Валиев почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Всё… хорошо. Спасибо.

— Четыре года уже? — старик говорил мягко, почти ласково. — Хороший возраст. Игры, друзья, будущее впереди. — Он выдержал паузу. — Я слышал, что стало с вашей супругой. Рак. Страшная болезнь.

Валиев молчал, сжимая кулаки. Он ненавидел эту фальшивую заботу. Эту мягкость, за которой стоял расчёт.

— Я понимаю, — кивнул старик. — Трудно. Но вы справляетесь. Вижу по делу — справляетесь хорошо.

Он придвинул папку ближе.

Валиев протянул руку. Открыл.

Внутри лежали фотографии, документы, показания свидетелей. Странные явления: нарушение радиосвязи, поломка электроники, необъяснимое чувство страха и тревоги. Головные боли. Амнезия. Кошмары.

— Но… что это? — запнулся капитан. — Что я должен с этим делать?

— Ну как что? — товарищ изумлённо приподнял бровь. — Выполнить приказ. — Он назвал координаты отрывисто и чётко. — Объект в глухой местности. Ваша задача — изучить его. Убедиться, что он не попадёт в чужие руки. Вам ясно?

Валиев неуверенно кивнул.

Сжав папку, он поднялся. Стул скрипнул. Половицы тоже скрипнули.

— Капитан, — остановил его у двери старик.

Валиев обернулся.

Старик достал из кармана костяшку домино — дубль-шесть — и положил на стол.

— Возьмите. Пусть напоминает: в любой игре кто-то ходит первым. А кто-то только думает, что ходит.

Валиев посмотрел на костяшку. Не взял.

— Передайте Алине привет, — добавил старик мягко.

Валиев вышел. Дверь бесшумно закрылась.

Старик сидел не шевелясь. Потом улыбнулся — не губами, глазами.

Достал чистый лист бумаги. Поставил дату. Начал писать аккуратным почерком:

«Капитан Валиев Т. А. Мотивация: высокая. Уязвимость: дочь, Алина. Прогноз: управляем. Рекомендация: допустить к объекту».

Он отложил ручку. Взял со стола печенье. Надкусил.

Жена и правда хорошо пекла.

Повернулся к книжному шкафу. На полке, между томами Маркса и Ленина, стояли фарфоровые кошки — семь штук, разного размера. Жена собирала. Потом умерла, а кошки остались.

— Вы слышали? — негромко спросил он. — Допустить к объекту! Это очень хорошо!

Кошки молчали, глядя на него пустыми глазами.

2

Наши дни

Противная трель в предрассветной тишине вырвала меня из сна, который, впрочем, уже начал забываться.

— Да заткнись ты! — простонал я, ударив по будильнику кулаком.

Чувство вины — будильник-то не виноват. Пересилив себя, открыл глаза.

Пустая баклажка разливного у дивана — немой укор вчерашней капитуляции. Рядом — ещё две, как пустые гильзы после боя. Боя с тоской. Проигранного, естественно.

Старый диван, продавленный посередине. Пятно от пролитого кофе. Спальня, кабинет, столовая — всё в одном. Думал, что временно. Но вот уже второй год.

Оторваться от него — подвиг. Комната закружилась, потом вернулась на место. Шаг. Ещё шаг.

Холодный линолеум. Проснулся окончательно. Мир, иди к чёрту.

Кухня. Выставка одной картины. Название: «Бытовой упадок». Горы немытой посуды — главные экспонаты. Кусок хлеба с зеленоватым налётом плесени — финальный штрих. Натюрморт.

За окном — безликий город. Серое на коричневом. Со двора доносился лай собаки — которая гавкает каждое утро.

Кофе. Крепкий. Чёрный. Один глоток, второй… Горький напиток обжёг горло, напоминая о том, что даже в маленьких радостях есть место боли.

Телефон. Ни сообщений, ни звонков. Прекрасно. Никому не нужен. И сам никого не хочу видеть. Идеальный баланс вселенной.

Июнь двадцать второго: мир снова трещит по швам, где-то воюют, где-то делят деньги, где-то делают вид, что всё под контролем.

Открыл новости: война, кризис, скандалы. Закрыл. Без меня разберутся.

Порно? Там тоже сплошная депрессия и безысходность. Кризис жанра.

Доел остывшие сосиски. Допил кофе. Помыл чашку. Маленький подвиг. Не припомню, когда в последний раз чувствовал потребность в порядке, в ощущении контроля над хоть чем-то.

Тарелка за тарелкой. Вилка за вилкой. Гора посуды в раковине медленно тает. Вытер стол. Выбросил заплесневелый хлеб. Каждое движение казалось бессмысленным, но в то же время приносило странное удовлетворение.

Почти чистая кухня. Почти гордость.

Взгляд в зеркало. Бледное, небритое лицо. Мешки под глазами. Ещё не мёртвый, но и не живой. «Ну что, Толян, готов к новому дню?». Усталые глаза в отражении смотрели с немой укоризной. «Готов не готов, — пробормотал я, выходя из квартиры, — а… какая разница».

***

Я шёл по мокрому асфальту, блуждая в лабиринте собственных мыслей. Ветер настойчиво забирался под потёртую кожанку. Машины проносились мимо, обдавая меня выхлопными газами и брызгами грязи.

Подняв голову, я прищурился от не по-летнему холодного солнца. Его лучи заставили меня моргнуть несколько раз, прежде чем глаза привыкли к яркости. Самолёт скользил в вышине, оставляя за собой едва заметный белый след, который медленно таял в разреженном воздухе.

«Наверное, на Пхукет летит. Или на Бали… Счастливчики», — подумал я, засунув озябшие руки в карманы. В правом — мелочь на метро, в левом — мятый чек.

Всего несколько лет назад я сам летал на экзотические острова, потягивая виски на высоте 8000 метров.

Теперь же я едва мог позволить себе проезд в метро.

Сейчас моим домом была крошечная съёмная квартира на окраине, где я коротал вечера в одиночестве, слушая сквозь тонкие стены бесконечную ругань и пьяные песни соседей. В свои двадцать восемь я чувствовал себя стариком. Замечая своё отражение в витринах, я вздрагивал. На меня смотрел чужак — с неухоженной, давно не стриженной шевелюрой; с небритым лицом, которое казалось намного старше своих лет. В области колена красовалось пятно грязи, похожее на крест, скорее на трефу. Я попытался ленивым движением стереть его — тщетно. Ну и ладно…

Покер был моим билетом в мир свободы. Рай для интровертов.

С детства я был погружён в мир чисел и логики. Мама, учительница математики, с ранних лет усиленно развивала мой природный талант к этому предмету.

Вероятности, шансы банка, ожидаемая ценность — для меня это было как дважды два. Я просчитывал ходы наперёд, анализировал поведение соперников.

Выигрыши я воспринимал как нечто само собой разумеющееся.

«Конечно!» — думал я после удачного турнира. «Ну а как иначе-то?»

Но проигрыши… О, это была совсем другая история. Каждый неудачный хэнд я воспринимал как личное оскорбление, как злой вселенский заговор. Я не мог смириться с мыслью, что кто-то мог переиграть меня честно.

— Это невозможно! — кричал я, глядя на экран после очередного бэд-бита. — Генератор случайных чисел подкручен! Это всё мошенничество!

Тильт.

Всё рухнуло с оглушительным треском, как карточный домик. Каждая новая партия больно била под дых, каждый проигрыш вбивал очередной гвоздь в крышку моего покерного гроба.

Цифры на мониторе, кроваво-красные нули, издевательски насмехались. «Банкрот», — беззвучно шептали они, и это слово, точно невидимая рука, сжало горло, перекрывая доступ воздуха. В висках застучало. Паника. Грудь сжимается. Трудно дышать.

Десять лет. Десять грёбаных лет за виртуальным покерным столом… И вот он — конец.

Как так вышло? Я же всё просчитывал…

Друзья испарились. Девушки исчезли.

За те годы, что я провёл в мире покера, я не просто разучился чувствовать — я потерял саму способность испытывать эмоции.

При виде чьей-то улыбки мой мозг автоматически включался в поисках подвоха. Что ему надо? Какая выгода? Скептицизм стал моим вторым «я». Я напрочь перестал верить в бескорыстные поступки и случайные совпадения. Всё имело свою цену, свой скрытый мотив — нужно было лишь немного копнуть глубже.

Вера в людей? Пффф… наивно. Я видел, как ближайшие друзья отворачивались в трудную минуту. Любовь? Ещё одна иллюзия, хитро придуманная, чтобы оправдать иррациональные поступки. Счастье? Всего лишь химическая реакция в мозге, ничего больше.

Даже простейшие радости жизни полностью утратили для меня смысл.

Солнечный день и пение птиц больше не вызывали никакого отклика в душе. Какая от этого выгода? Как это может увеличить мой банкролл или улучшить позицию за покерным столом? Никак. Значит, это не имеет абсолютно никакого значения.

Я помню день, когда мой школьный друг позвонил, приглашая на пикник.

— Толян, давай, погода — шик! Шашлыки пожарим, душу отведём! — убеждал он, его голос звенел неподдельным энтузиазмом.

А я сидел, глядя в никуда, и мысленно подсчитывал потенциальные убытки. Сколько денег улетит в трубу, если пропущу вечернюю игровую сессию ради этого, как мне представлялось, совершенно бесполезного времяпрепровождения?

Самое жуткое — я даже не осознавал, насколько глубоко погрузился в эту пучину. Я думал, что просто эволюционировал: стал умнее, рациональнее, эффективнее. Что сбросил балласт ненужных иллюзий и лишних сантиментов.

Сейчас я брёл по серому, потрескавшемуся асфальту. Я снова взглянул на самолёт, уходящий в небесную синеву. Он исполнял чьи-то мечты о райских пляжах и беззаботной жизни, унося неведомых мне людей к морю. А я… я уже не мог себе этого позволить.

Пискнул телефон. Я потянулся к нему, уже заранее раздражаясь: наверняка опять рабочая рассылка или бесполезный спам. На экране высветилось имя Мишки, единственного друга, кто ещё не послал меня.

«Толян, хелп! Обошёл полгорода, суджука нигде нет. Ты ж знаешь, без него в поход — никак. Глянь на рынке после работы, а? Найдёшь — с меня пиво!»

Я усмехнулся, представив, как Мишка мечется между прилавками в поисках любимой колбасы.

— Так, стоп, — я резко выпрямился. — Какого хрена ты тут раскис, а твой друг в это время рынок на уши ставит ради похода. Хорош хандрить!

«Скоро горы, костёр, звёздное небо… И Мишка с его чёртовым суджуком!»

***

Офис, в котором я работал, олицетворял унылые будни корпоративной жизни. Светло-серые стены. Запах перегретой электроники и едва уловимый аромат кофе. Яркий свет люминесцентных ламп освещал каждый уголок, не оставляя места ни тени, ни попытке спрятаться. На стенах висели корпоративные плакаты. На одном — жирным шрифтом: «Команда — наш главный ресурс». Ниже: «Успех — это выбор» — звучало так, будто его написал человек, чей самый трудный выбор — взять капучино или латте.

Даже засохшие растения в горшках выглядели чужеродными, где всё было подчинено строгим линиям. Они тянулись к свету по инерции, но их увядающий вид свидетельствовал лишь о том, что когда-то и они тоже были живыми.

Тик-так. Тик-так.

На экране монитора — те самые синие холмы и облака.

На столе — кружка с кофе. Стопка папок с надписью «СРОЧНО» трёхнедельной давности. Степлер, который никогда не работает с первого раза. И всё.

Три года одного и того же. Три года отчётов. Три года «сделай к завтрашнему утру», хотя можно было предупредить неделю назад. Три года «мы одна команда», пока зарплата замораживается, а премии уходят непонятно кому.

Я давно перестал злиться. Просто приехал, просидел, уехал. И завтра опять. И послезавтра. 37 лет до пенсии, если доживу.

Мозг нарисовал дешёвый трейлер моего увольнения. Вот я решительно встаю со стула. Тот с грохотом падает на пол, привлекая внимание всех присутствующих.

Я с холодной, самодовольной улыбкой бросаю директору на стол заявление об уходе, которое заранее написал дома на дорогой, плотной бумаге, желая подчеркнуть важность этого момента.

— Прощайте, дамы и господа, — произношу я решительным тоном.

Вот она. Свобода.

— Ты отчёт закончил? — резкий, нетерпеливый голос директора грубо вернул меня к реальности.

Я поднял глаза и увидел его массивную фигуру, неуклюже втиснутую в костюм, явно маловатый для его комплекции. Пуговицы на его пиджаке, казалось, вот-вот отскочат, не выдержав такого напряжения.

Его маленькие глаза беспокойно бегали, стараясь избегать прямого контакта. Я заметил лёгкую красноту на его одутловатом лице и слабый запах перегара, который он пытался замаскировать огромным количеством одеколона.

Во рту пересохло, и я потянулся к кружке с давно остывшим кофе.

Директор нетерпеливо постукивал пальцами по столу — короткими, толстыми, похожими на сосиски, которые я ел вчера на завтрак. Или позавчера? Он привычно потирал запонку на рукаве. Эта его манера всегда меня раздражала.

— Так что насчёт отчёта? — повторил он, и я заметил, как нервно дёрнулся уголок его рта.

— Ещё пять минут, — покорно, словно не выучивший урок школьник, промямлил я.

«Ещё пять минут…»

***

До похода оставалась неделя. Тёплый летний вечер медленно переходил в ночь.

Мы с Мишкой решили покорить очередную «вершину» городского ландшафта.

На этот раз целью нашего «восхождения» — авантюры, затеянной скорее от скуки и желания хоть как-то разбавить однообразные будни, — стала крыша шестнадцатиэтажки на окраине, бетонный Эверест среди джунглей спального района.

— Туда! — воскликнул Миша.

Я поплёлся за ним, не столько поддавшись его энтузиазму, сколько от лени спорить.

Дверь на чердак была не заперта и приглашающе поскрипывала на ветру.

Мы прошмыгнули внутрь, перешёптываясь, как пара неумелых воришек, хотя красть тут было абсолютно нечего, разве что пару ржавых вёдер да древнюю антенну.

— Тише ты! — шикнул я на Мишу, когда тот, запнувшись о какую-то трубу в темноте, чуть не грохнулся.

Кое-как одолев последний пролёт лестницы, я вывалился на крышу. Миша уже торчал у её края, увлечённо щёлкая своим фотоаппаратом, пытаясь поймать в объектив красоту ночного города.

Ветерок приятно холодил разгорячённое лицо. Я с наслаждением вдохнул свежий воздух, который казался особенно чистым и вкусным после затхлого подъезда.

Прислонившись к вентиляционной трубе, я наблюдал, как Миша носится по крыше в поисках удачного кадра, будто белка, перепившая энергетиков.

— Ну, за что пьём? — спросил он, протягивая мне бутылку, в которой уже осталось не так много текилы.

— За то, чтобы нас в полицию не забрали, — буркнул я, делая солидный глоток.

В этом мире, где каждый сам за себя, где судьбы людей, точно атомы, сталкиваются друг с другом в хаотичном броуновском движении, судьба подарила мне друга.

Не просто приятеля или собутыльника, а настоящего друга, с которым можно и в поход пойти, и на крышу залезть, и просто молчать, глядя на ночной город.

Я — застрявший в раковине комплексов моллюск, он — жемчужина, способная сиять несмотря ни на что.

Мишка всегда был душой компании.

«Как он это делает?» — иногда думал я, наблюдая за ним.

— Толян, пойдём в поход! — сказал он мне однажды. — Тебе нужно проветриться, подышать свежим воздухом, а не просиживать штаны у компа!

Миша плюхнулся рядом со мной на край вентиляционной шахты, чуть не расплескав остатки напитка. Ночной ветер трепал его волосы.

— Слушай, Толян, — произнёс он. — У меня тут идея родилась… Ты же столько фильмов смотришь, сериалы всякие… Может, тебе сценарий накатать? А?

Я хмыкнул, недоверчиво глядя на друга.

— Сценарий? Ты совсем мозги пропил? Да я в жизни ничего не писал, кроме жалобы на соседа, который по ночам музыку врубает. Да и та на трёх строчках уместилась.

— Ну так начни! — не унимался друг, энергично жестикулируя. — У тебя же башка варит, вон как о снах рассказываешь… Помнишь, тот, про подземный город и людей с часами вместо сердец? Может, в тебе Стивен Кинг дремлет, а ты его будильником мучаешь?

— Скорее уж окочурился от ужаса, если бы мои сны увидел, — заржал я, откидываясь назад и опираясь на локти. — Представляешь его лицо? «Ну на хрен… Нет, ты видел? Видел?»

— Да брось ты, не прибедняйся, — он легонько толкнул меня кулаком в плечо, подбадривая. — Просто найди то, что тебя реально цепляет. Вот скажи, чтобы ты хотел увидеть в кино? Какую историю?

Звёзд почти не было видно из-за городского освещения, но пара самых ярких всё же пробивалась сквозь световой шум, будто упрямые светлячки, не желающие сдаваться перед натиском цивилизации.

— Даже не знаю, — протянул я, задумчиво потирая подбородок. — Конец света, нашествие инопланетян, эпидемия… Главное, чтобы там была какая-нибудь грудастая красотка, а я такой весь в белом, герой, спасаю мир. И её, конечно, тоже.

— А какую спасаешь красотку? — усмехнулся Мишка. — Блондинку, брюнетку, рыжую?

— Лучше всех сразу! — мечтательно произнёс я. — Гарем спасённых красоток. Звучит?

— Звучит как начало очень плохой комедии, — Миша закатил глаза. — Ну ладно, а что за напасть такая?

— Хммм… Вот падла! — выкрикнул я, отряхивая штанину, на которую только что приземлилась белая клякса.

— Голуби… Голуби-убийцы! Представь: орды мутировавших, свирепых голубей атакуют город, засирают всё вокруг, а я… я создаю супероружие против этих пернатых монстров!

— И что за оружие? Рогатка? — прищурившись, спросил друг.

— Нет! Что-то более… технологичное. Например, лазерная пушка, которая действует на их птичьи мозги! — воскликнул я, вдохновляясь собственной идеей. — Или специально обученные боевые кошки! Целая армия кошек-ниндзя!