Неандерталец Выжить любой ценой
Вскоре следы свернули в сторону от реки, к подножию высокого обрыва. Там, где каменистая осыпь переходила в густой кустарник, я увидел то, что искал. Увидел и понял, что очень правильно сделал, когда решил не вылетать навстречу аборигенам с распростертыми объятиями. Я замер, спрятавшись за стволом упавшей березы, и наблюдал за разыгравшейся здесь буквально только что трагедией. Впереди, на небольшой поляне у подножия обрыва, творилось что-то ужасное. Увиденное мной нельзя было назвать битвой. Скорее, это была жуткая расправа.
На земле валялись сломанные палки, куски шкур, обагренные кровью камни. Тела. Три или четыре тела. Они лежали в неестественных позах, темные лужи крови уже впитывались в землю. Это были коренастые, приземистые люди, закутанные в грубые шкуры.
Но самое страшное происходило сейчас.
На поляне были другие люди. Высокие, стройные фигуры. Они не были похожи на тех, кто лежал на земле. Движения у них были резкие, быстрые. Они собирали трофеи. Я видел, как один из них сорвал с убитого ожерелье из клыков, а другой выхватил из рук мертвеца деревянное копье.
Я понял, догадался, кем были «Высокие люди». Это были кроманьонцы. Мои предки. А те, кто лежали в грязи... Неандертальцы. Я прижался к земле, стараясь дышать через раз. Я стал свидетелем той самой войны, о которой спорили мой отец и дед. Войны на уничтожение. Победители делали свою работу молча, без криков победы, хладнокровно и профессионально, и, глядя на это, мне совершенно не хотелось сейчас выходить из укрытия.
Вдруг один из «высоких» выпрямился и прислушался. Он повернул голову в мою сторону. Лицо его было размалевано охрой — красные полосы на щеках и лбу. В руке он сжимал длинное копье с костяным наконечником. Я замер. Сердце забилось так громко, что казалось, он услышит его удары. Его взгляд скользнул по кустам, где я прятался. Секунда. Две. Меня спасли ветки и, возможно, моя серая, в грязи, футболка, которая не выделялась на фоне пожухлой травы.
Он постоял еще немного, прислушиваясь, потом что-то буркнул своему товарищу, махнул рукой в сторону леса, и группа начала уходить. Они шли легко, почти бесшумно, словно тени, унося с собой оружие, шкуры и все, что смогли добыть.
Я лежал замерев еще минут десять, боясь пошевелиться. Когда звуки шагов стихли, я поднялся. Ноги мои подгибались и не держали меня. Мне нужно было уйти. Прочь. К скалам, в безопасное место. Но я не ушел. Что-то держало меня здесь. Любопытство? Жалость? Желание найти что-нибудь, что я смогу использовать для выживания? Я медленно вышел на поляну. Запах крови и испражнений ударил в нос. Я прикрыл рот рукой. Тела неандертальцев.Мужчины. Огромные, бочкообразные груди, мощные руки, тела, заросшие густым жестким волосом. Куда там дяде Ашоту с центрального рынка. Лица с тяжелыми надбровными дугами. Они выглядели пугающе даже мертвыми.
Я бродил среди тел, стараясь не смотреть в мертвые лица. Запах крови бил в нос и заставлял сердце колотиться еще сильнее. Я переходил от одного тела к другому и искал хоть что-нибудь, что могло мне пригодиться. Я надеялся, что «высокие» забрали не все. Я искал еду, оружие, одежду. И кое-что нашел. Рядом с телом одного из неандертальцев лежало его оружие. Это было даже не копье в привычном понимании. Толстая жердь из ствола молодого дерева, кое-как грубо обтесанная, скорее всего, камнем. Наконечник был сделан не из камня — просто конец палки был заострен и обожжен на огне. Я поднял копье и взвесил его в руке. Древко было сырым и очень тяжелым. О том, что я смогу метнуть его на сколько-то метров, не могло быть даже и речи. Максимум, что я смог бы – использовать его как пику. И тут же мне стало понятно, почему кроманьонцы оставили этот трофей на поле боя. Копье было сломано. Длинная трещина шла от середины древка до самого его окончания. Я еще раз взвесил копье в руке. Тяжелое. Грубое. Неспортивное. Мой дед говорил: «Неандерталец — это боксер-тяжеловес. Ему не нужны были изыски. Он подходил к зверю вплотную и вонзал эту пику ему в бок. Ближний бой. Самый опасный».
Я бросил копье. Оно было бесполезно для меня. Я не смог бы даже как следует замахнуться такой тяжестью. А вот буквально в паре метров лежал другой трофей. Аккуратный, гладкий. Копье, выроненное одним из «высоких». Я подошел и поднял его. Вот здесь уже баланс был идеальным. Древко — из ствола орешника, идеально оструганное, тонкое, упругое и легкое. Видимо, тщательно высушено. А на конце, туго примотанный жилами, крепился вкладыш из острых, как бритва, кремневых пластин. Каменный наконечник. Технология будущего по сравнению с обожженной палкой.
— Дротик, — прошептал я, проводя пальцем по камню. — Метательное копье.
Вот это уже была настоящая находка. Было абсолютно непонятно, почему его оставили, и не вернутся ли за ним. Я с тревогой посмотрел в сторону, куда ушли победители, но никакой опасности не заметил.
Это было то самое оружие, которое дало кроманьонцам преимущество. Легкое, дальнобойное, смертоносное. С ним можно было убивать издалека, не рискуя своей шкурой.
Я попробовал метнуть его в дерево. Размахнулся, бросил.
Дротик крутанулся в воздухе и воткнулся в землю в трех метрах от меня, дрожа оперением из птичьих перьев. Удручающе близко. Мой «офисный» навык метания бумажек в мусорное ведро здесь не работал. Хорошо еще, что не попал себе в ногу. С меня станется.
Я выдернул дротик из земли. Неважно, что я не умею им пользоваться. Важно то, что теперь я вооружен. Я почувствовал себя намного увереннее. По крайней мере, теперь я был не просто куском мяса, а куском мяса с острым каменным наконечником. Я обошел поляну, стараясь не наступать в лужи крови. Победители забрали всё ценное, оставив лишь сломанные орудия и голые тела, и, по-видимому, мне сильно повезло найти здесь это копье. Как бы они действительно не вернулись за ним. Очень жаль, что перед уходом они раздели свои жертвы, не осталось ни одной звериной шкуры. Несмотря на лето, ночи здесь были холодными, и я без колебаний забрал бы себе шкуру, не чувствуя себя мародёром, но их, увы, не было.
Я подошел ближе к одному из убитых неандертальцев. Даже мертвый, он выглядел внушительно. Огромная бочкообразная грудная клетка, короткие мощные ноги. Он был похож на скалу, обросшую шерстью.
В голове сам собой всплыл голос деда. Они сидели с отцом на веранде, и он, покуривая трубку, спорил с отцом и объяснял разницу между неандертальцем и современным человеком, тыкая пальцем в фотографию старого черепа на странице какого-то специализированного справочника.
— Ты думаешь, они были тупые, Вадим, потому что у них лоб низкий? — дед хмыкнул, выпуская колечко дыма. — Ошибка. Их мозг был больше нашего. Больше, понимаешь? Серого вещества в их черепушке было побольше, чем у нас с тобой. Больше! Но он был устроен иначе. Они не придумывали «Одиссею» и не строили ракеты. Их мозг был настроен на выживание. Визуализация, моторика, контроль тела. Они видели мир иначе. Может, четче, объемнее, чем мы.
Я стоял и смотрел на широкое лицо убитого с тяжелыми надбровными дугами, уходящими назад. Дед говорил, что такие дуги нужны, чтобы челюсть не отвалилась при жевании жесткого мяса, или, может, для защиты глаз. А этот огромный, крючковатый нос? Дед считал, что это был встроенный кондиционер. Воздух входил через широкие ноздри, прогревался в пазухах и только потом попадал в легкие. Идеальный механизм для жизни в вечной зиме.
— Они были сильнее нас, — продолжал голос в моей памяти. — Намного. Реконструкции говорят о силе хвата, которая позволяла им удерживать молодого бизона. Или ломать кости животных, как спички. Но они были не берсерки, Данила. Они заботились о стариках. Мы находили скелеты доживших до 50 лет неандертальцев, без зубов, со сросшимися переломами. Кто-то их кормил, кто-то носил на себе. У них была эмпатия. Они хоронили своих. С цветами, с инструментами. Они знали, что такое горе.
А эти? Те, кто их убил? Я перевел взгляд на свой дротик с каменным наконечником, оставленный «высокими». Кроманьонцы. Мои прямые предки.
Дед не любил романтизировать их.
— Мы пришли и всё испортили, — ворчал он. — Кроманьонец — это не сила, это эффективность. У нас был другой метаболизм. Мы тратили меньше энергии, мы были легче, жили дольше. И мы были стайными волками. Неандерталец — одиночка-специалист, живущий в лесу. А кроманьонец — это социальная машина. У нас были иглы, мы шили одежду, мы придумали копьеметалку, чтобы бить издалека, не рискуя шкурой. Мы были хитрее. Жестче. Мы не просто убивали, мы занимали нишу. Как крысы, выживающие в подвале, мы вытеснили этих благородных медведей.
«Высокие» работали на совесть. Я насчитал четыре тела. Трое мужчин и одна женщина. Они лежали в неестественных позах, сломанные, как куклы. Победители забрали всё: копья, шкуры, даже какие-то амулеты. Оставили только тяжелые каменные рубила, которые было трудно унести, и самих хозяев.
Я стоял и смотрел на этого великана.
Он был огромен. Даже лежа, он занимал собой пространство, как поваленное дерево. Огромная грудная клетка, бочкой, заросшая рыжевато-серым волосом. Мощные руки, по-прежнему сжимавшие обломок древка. Лицо было скрыто растрепанными волосами и присыпано пылью. Но одно отличало его от всех остальных. Он был в шкуре! Я подошел ближе. Моя цель была прозаична и цинична: осмотреть его одежду. Шкуры на нем были толстыми, выделанными грубо, но надежно. Если он мертв, мне они пригодятся больше, чем ему. Холод не спрашивал разрешения.
— Извини, приятель, — пробормотал я, опускаясь на колени. — Ничего личного. Просто бизнес выживания.
Я потянулся к его плечу, собираясь стащить с него накидку из шкуры бизона. Пальцы коснулись кожи.
И я замер.
Она была теплой. Не остаточное тепло трупа, которое быстро уходит в землю. Это было живое, глубокое тепло, идущее изнутри.
Я испуганно отдернул руку. Мой взгляд метнулся к его груди. Секунда, две... Есть! Едва заметное движение. Грудная клетка поднялась, замерла на долгую, мучительную паузу и опустилась с тихим свистящим хрипом.
Жив. Он был жив.
— Вот это поворот, — прошептал я, чувствуя, как по спине побежали мурашки.
Почему «Высокие» его оставили? Я присмотрелся. Рана на боку выглядела страшно — рассечение от копья, кровь залила всё тело и уже запеклась черной коркой. В пыли боя он выглядел мертвецки мертвым. Никакого дыхания, бледность (хотя под слоем грязи и загара этого не разобрать), полная неподвижность. Они просто не стали тратить время на проверку.
Я склонился ниже. Правая нога ниже колена выгнута под неестественным углом. Перелом. И судя по тому, как он упал, его отбросило ударом или он упал с верхушки осыпи.
Он застонал. Тихо, гортанно, как рычит во сне собака. Веки дрогнули. Глаза открылись.
Они были странными. Карие радужки казались почти черными на фоне белков, налитых кровью. Он смотрел на меня, и я видел, как в его взгляде мутная пелена обморока сменяется вспышкой первобытного ужаса.
Он узнал во мне врага. Я был похож на тех, кто только что убил его род. Высокий, светлый, без надбровных дуг. «Высокий человек».
Он попытался дернуться, подняться. Его рука метнулась к горлу, но сил не было. Он только захрипел и закашлялся, выплевывая розовую пену.
— Стоять! — резко сказал я, выставляя вперед ладони. — Не дергайся!
Он замер, тяжело дыша, глядя на меня с ненавистью. Он не понимал моих слов. Для него я был демоном, вернувшимся добить жертву.
Я должен был уйти. Прямо сейчас. Подобрать с земли дротик и уйти. Он — обуза. Он — опасность. Если его племя вернется, меня убьют. Если вернутся «Высокие» и застанут меня здесь, меня убьют тоже. Единственный безопасный вариант — исчезнуть.
Но я смотрел на его сломанную ногу, на его глаза, полные боли и безысходности, и вспоминал рассказы деда. «Они хоронили своих с цветами... Они заботились о стариках...».
Этот парень не был просто животным. Он был человеком, который проиграл войну за существование.
Я опустился на колено, прямо в пыль, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Я. Не. Враг, — медленно произнес я, чеканя слова. Бесполезно, но интонация иногда работает лучше перевода. — Я помогу.
Он смотрел на меня, тяжело дыша. В его взгляде читалось недоумение.
Я понял одно: назад дороги нет. Бросить его здесь — значит подписать ему смертный приговор. А я не мог сделать этого. Не сегодня. Не после того, как съел дикий лук и речных устриц и почувствовал себя властелином мира.
Я вздохнул, чувствуя тяжесть принятого решения.
— Ну что, Громила, — сказал я, оценивая его вес и расстояние до скал. — Надеюсь, ты умеешь прыгать на одной ноге. Потому что тащить я тебя буду очень недолго.
— Эй, — снова сказал я, но голос мой прозвучал глухо. — Ты... ты меня слышишь?
Он что-то прохрипел на непонятном языке, похожем на рычание, и попытался поднять руку, но рука упала. Если я брошу его... он умрет.
Я еще раз огляделся. «Высокие» могли вернуться в любой момент. Если они найдут его здесь, ему конец. Если я останусь здесь с ним, мне тоже конец.
Я вспомнил бабушкин голос в музее: «Они были людьми, Данила. Просто другие».
— Черт с тобой, — прошептал я. — Черт со всем этим.
Я не мог оставить его. Не мог просто уйти.
Я снова опустился на колени рядом с раненым гигантом. Что-то не дало мне уйти, заставило остаться. Как там нынче принято говорить? Эмпатия? Или, может быть, просто человечность.
Я был уверен в одном: этот день стал днем, когда я перестал быть просто туристом в этом мире. Я выбрал сторону. И мне было пофиг, есть на этой стороне печеньки или нет. Эта сторона стала моей.
Я посмотрел на его сломанную ногу, на глубокую рану на боку. Похоже, нам предстояло очень интересное приключение, и это еще большой вопрос, сможем ли мы оба дожить до завтра.
Глава 5
Тяжелый случай
Я стоял над телом, которое решил спасти. Скорее всего, это было идиотское решение. В мире, где действуют законы стаи и естественный отбор, это означало подписать себе приговор. Выживает сильнейший, говорят люди, и тысячи лет эволюции вроде бы подтверждали этот тезис, но дедовы слова о том, что эти «люди» умели жалеть своих, застряли в голове занозой. А еще прагматизм, этот главный инструмент менеджера, шептал другое: «Один ты сдохнешь через неделю. Ты не знаешь съедобных корней, ты не знаешь пещер, ты не знаешь, где вода, когда замерзнет река. Он знает».
Я снова присел на корточки рядом с раненым. Он лежал пластом, зарывшись лицом в примятую траву. Шкура, грубая, не выделанная, с остатками жесткой шерсти, была на нем накинута как попона, привязанная кое-как кожаными ремешками. Убийцы не стали её снимать — видимо, качество выделки их не впечатлило, или просто спешили, удовлетворившись более ценными трофеями.
— Эй, приятель, — хрипло позвал я. — Вставай. Звонок прозвенел. Пора на работу.
Он не ответил. Только рука дернулась в судороге. Я перевернул его на спину. Тяжело. Он был невероятно тяжелым. Плотный, сбитый, с бочкообразной грудной клеткой, которая вздымалась редко, но мощно. Лицо... лицо было страшным. Хотя, я же не знаю местных вкусов, возможно, среди своих женщин он почитался за писаного красавчика. Массивные надбровные дуги нависали над глазами, словно козырьки, защищая их от солнца. Широкий, приплюснутый нос, вероятно, перебитый еще в молодости, и выступающая вперед челюсть, лишенная подбородка. Но сейчас это лицо было серым, покрытым пылью и каплями пота. Глаза его закатились так, что видны были белки.
— Отлично, — пробормотал я. — Просто отлично. Данила, ты везунчик. Ты три дня шляешься по этому миру в поиске людей. И вот теперь, когда ты нашел того, кого искал — он умирает.
Я скользнул взглядом ниже. Правая нога. Голень. Кожа была разодрана, штанина (или то, что её заменяло — кусок кожи, обмотанный вокруг ноги) пропиталась темным, почти черным. Я попытался развязать узел ремешка. Пальцы скользили по крови и грязи. Узел затянулся намертво. Зубами? Запах стоял такой, что хотелось вывернуть содержимое желудка наизнанку.
Я огляделся в поисках того, что мне могло помочь. Сломанные древки копий, камни, обрывки чего-то. Я снова встал и подошел к ближайшему телу. Это был пожилой абориген (я не знаю, правильно ли будет называть их аборигенами?), маленький, худой. Лицо его было спокойным, словно он просто спал, но страшная открытая рана на его голове говорила об обратном. Рядом с его рукой лежал камень. Не просто булыжник, а обработанный. Острый скол кремня, зазубренный край. Рубило? Или скребок? Неважно. Это было оружие и инструмент.
Я наклонился и поднял этот камень. Он лег в руку неожиданно удобно, словно был создан для моей ладони. Вернулся к раненому. Секунда колебания. Испортить кожу или нет? Черт с ней, с кожей. Я с силой полоснул камнем по ремешку. Тугая кожа поддалась не сразу, я пыхтел, матерился сквозь зубы и пилил, пока она наконец не лопнула. Оголяя ногу, я морщился, ожидая увидеть месиво. Кровь была, рана была, но... не такая страшная, как я думал. Рваная рана от камня или дубинки, кровь запеклась. Я осторожно коснулся кости. Твердая. Целая? Я надавил сильнее. Реакция была мгновенной. Тело подо мной выгнулось дугой. Глаза раненого распахнулись — мутные, темно-карие, почти черные. В этот момент мне показалось, что в них не было разума, только боль и животный страх. Он взревел, и это был не человеческий крик, а рык раненого зверя. Его рука, тяжелая, как ковш экскаватора, метнулась вверх и вцепилась мне в горло. Хватка была железной. Воздух перекрыло мгновенно.
— Тихо! — просипел я, пытаясь разжать пальцы. Бесполезно. Он был раз в десять сильнее меня. Перед глазами поплыли красные круги. — Я... не... враг!
Я ударил его по руке. Бесполезно. Паника захлестнула меня. Я схватил тот самый кремневый скол и приставил острие к его горлу.
— Отпусти! — заорал я, брызгая слюной. — Или сдохнешь!
В его глазах что-то изменилось. Боль отступила, уступая место удивлению. Он видел перед собой странное существо: безволосое, в странной яркой одежде, с камнем у горла. Пальцы ослабли. Я с хрипом втянул воздух, отползая в сторону, растирая шею.
— Ты псих, — выдохнул я, кашляя. — Я тебе помочь хочу, дубина!
Он следил за мной, не отрывая взгляда. Дыхание его было хриплым. Нога... он попытался пошевелить ею и скорчился от боли.
— Перелом? — спросил я, снова подходя, но на этот раз осторожно, держа камень наготове. — Или ушиб?
Я показал на его ногу, потом провел пальцем по своей голени, изображая перелом, и скривился. Он проследил за моими жестами. Понял? Вряд ли. Но он перестал рычать. Задача была ясна. Если перелом, то это очень плохо, и далеко мы с ним не уйдем. А вот если ушиб… Да какой нафиг ушиб, Данила, — оборвал я себя. Стопроцентный перелом, и хорошо, если без смещения. Еще слава Богу, что не открытый. Чтобы понять это, и рентген был не нужен. Тем более его скорее всего еще не изобрели.
Я еще раз огляделся. Что мы имеем? Какие-то ветки. Карликовая березка рядом с телом старика. Я метнулся туда, ломая сучья. Тонкие, крепкие. Сгодятся. Теперь чем привязать? Ремешки от его обуви? Слишком короткие.
Я посмотрел на свои ноги. Гетры. Синтетика, мокрая от пота и грязи, но ткань прочная, эластичная. Жалко? Еще как жалко. Это часть экипировки, это связь с прошлым. Но жизнь дороже. И как говорят на рынке: они же тянутся, поэтому, если хватит длины, то портить их мне не придется.
Я сел на камень, снял бутсы и стянул гетры. Потом, морщась от боли натянул бутсы на голые ноги.
— Ладно, — сказал я сам себе, выбирая пару подходящих по размеру веток покрепче. — Данила, ты же смотрел видео про первую помощь. Наложить шину, зафиксировать, обеспечить неподвижность.
Я осторожно подошел к раненому, он настороженно смотрел на меня, но агрессии больше не проявлял. По крайней мере, пока. Я наклонился и аккуратно приложил ветки с двух сторон, по бокам от голени. Раненый напрягся, поняв мои намерения.
— Терпи, — буркнул я. — Будет больно.
Я начал обматывать. Туго. Очень туго. Для того, чтобы мне обмотать его ногу с ветками и завязать гетр на узел, тянуть приходилось со всей силы. Кажется, мой товарищ понял, что я хочу сделать. Он стонал, его мышцы каменели, он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, но не сопротивлялся. Он терпел. Это внушало уважение. Такого пациента в городской больнице можно было бы хвалить за выдержку.
Когда я завязал последний узел, он обмяк. Голова откинулась назад. Сознание снова покинуло его. Благодарю тебя, природа, за механизмы защиты от боли.
— Фух, — выдохнул я, утирая пот со лба. — Первый этап пройден. Теперь самое веселое. Логистика.
Я поднялся. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Воздух остывал. Мне нужно было укрытие. Здесь, на открытой поляне, под скалой, мы были идеальными мишенями. Не только для «Высоких», если они решат вернуться, но и для местных санитаров. Запах крови витал в воздухе, и я уже слышал вдалеке возбужденное тявканье гиен. Я присел, пытаясь поднять его. Взял под мышки. Мама дорогая, сколько же ты весишь, милый друг? Наверняка хорошо за сотню килограммов. Это на чём же ты так отъелся? А еще говорят, что с питанием у вас были проблемы. Я попытался приподнять его массивное тело, но моя спина выразила категорический протест. Позвоночник хрустнул, мышцы спины свело судорогой. Заработать грыжу в самом начале завоевания мира — это совсем не то, чего бы мне сейчас хотелось. Я кое-как взгромоздил его верхнюю часть туловища себе на плечо. Ноги волочились по земле. Шина скребла по камням.
— Офисный планктон, блин, — прохрипел я, делая первый шаг. — Сидел бы ты в кресле, Данила... Клепал бы отчеты да заключал договора. А по пятницам боулинг. Или даже бильярд. Нет, дался тебе этот футбол…
Каждый шаг давался с потом и матом. О том, чтобы оттащить его к скалам и найти там какое-то укрытие, не могло быть и речи. Мы бы просто не успели до темноты. Учитывая черепашью скорость нашего передвижения, я поставил задачу хотя бы отойти подальше от места битвы, на случай если «высокие» вернутся, и найти более-менее скрытое от посторонних глаз место. Альтернативы особой не было. Я тащил его к реке, к зарослям тростника и ивняка, которые темнели метрах в пятистах. Пятьсот метров. Для футболиста — три минуты неспешной трусцой. Для меня сейчас — марафонская дистанция с мешком цемента на горбу.
Глина под ногами была скользкой. Бутсы, проклятье моей жизни, предательски скользили. Нога подвернулась. Мы рухнули оба. Я — в грязь, он — на меня. Я лежал, тяжело дыша, и смотрел в небо. Высокие облака плыли, не обращая внимания на мои проблемы. Солнце уже вплотную подобралось к вершинам скальных выступов. Хорошо хоть, что сейчас лето и даже после захода солнца темнеет не сразу. Полярного дня тут в принципе нет, но темное время суток достаточно короткое.
— Вставай, Данила, — подбодрил я себя. — Сдохнешь тут, и получится, что все это зря.
Я снова поднял его. Волоком. За шиворот. За шкуру. Так было легче. Я тащил его как добычу, как мешок картошки, упираясь ногами в землю. Камыши приближались. Зеленая стена спасения.
И тут я услышал это. Шорох гальки. Тяжелое дыхание и полурык-полуворчание.
Я замер, сжимая в кулаке шкуру раненого. Мы были на полпути — до камышей метров двести, до поляны — триста. Открытое пространство. Я медленно обернулся.
Из-за выступа скалы вышли они. Три тени. Гиены. Огромные, выше волков, с покатыми спинами и мощными челюстями. Они не смотрели на нас. Они шли к телам. К легкой добыче. Но ветер... ветер дул в их сторону. От нас к ним.
Вожак стаи вдруг остановился. Поднял уродливую голову и шумно втянул воздух ноздрями. Потом медленно повернул голову в нашу сторону.
— Блин, — прошептал я. – Не было печали, купила баба порося.
Мы были для них не добычей. Мы были десертом. Живое, теплое, истекающее кровью мясо, которое само тащится к ним.
Я не мог бежать. Я не мог бросить раненого. Гиена — трусливое животное, но стая гиен — это смерть. По крайней мере, так было в книгах Джека Лондона, и я не думаю, что этих гиен воспитывали как-то иначе.
Я вспомнил дедовы рассказы. «Дикие звери боятся того, кто кажется больше. Кто ведет себя странно. Хищник не любит рисковать».
Я выпрямился, насколько позволяла спина. Неандерталец лежал у моих ног. Я расставил руки в стороны, пытаясь казаться больше. И заорал.
— А ну пошли отсюда! Вон! Пошла, тварь!
Я кричал, топал ногами, махал руками. Это выглядело как безумие. Учитывая, что слышно меня было, наверное, за километр, это и было чистым безумием, но ничего лучшего я в тот момент придумать не смог. Вожак замер и посмотрел в мою сторону. Он зарычал, делая еще один шаг вперед. Два других остановились чуть позади его. А потом начали расходиться по сторонам.
Они окружали нас. Классический тактический маневр.
Я нагнулся и схватил первый подвернувшийся под руку камень.