За последними скрылись они, чтобы быть незамеченными до времени и стали прислушиваться к разговору неизвестных. Одного из них, впрочем, они вскоре узнали по голосу.
Это был – Павел.
– Ну, Гримм, теперь все кончено! – говорил он. – Девица в наших руках… Что же медлит и не идет рыцарь?
– Ты молодец хоть куда, парень не промах, – отвечал Грамм. – Только доделывай начатое, тогда рыцарь наградит тебя…
– Удавкой, как бешеную собаку; знаю я вас… но вот, кажется шпоры… Это он…
На самом деле, другой факел еще более осветил присутствующих в подземелье.
Его нес оруженосец Доннершварца.
За ним шел и сам он, пошатываясь на каждом шагу.
– Ну, что… добыли ли? – рявкнул он, обращаясь к Павлу.
– Наше слово свято, – отвечал тот, указывая рукой на дверь, видневшуюся в глубине, и повел его к ней.
– Ну, Гримм, черт возьми, – ворчал, следуя за ним, Доннершварц, – нашел же ты местечко, куда спрятать ее. Видно, ты заранее привыкаешь к аду…
– Привыкнешь! – лаконически и лукаво отвечал Гримм.
Пропалый подал знак своим, и дружинники погнались за ушедшими.
Павел с шумом отодвинул железный засов. Чугунная дверь, скрипя на ржавых петлях, отворилась.
В низкой, тоже со сводом комнате, отделенной от подземелья полуразрушенной стеной, висела лампада и тускло освещала убогую деревянную кровать, на которой, казалось, покоилась сладким сном прелестная, но бледная, как смерть, девушка.
Шелковый пух ее волос густыми локонами скатывался с бледно-лилейного лица на жесткую из грубого холста подушку, сквозь длинные ресницы полуоткрытых глаз проглядывали крупные слезинки…
Увы! Это был не сладкий сон, а глубокий обморок.
Доннершварц бросил на нее плотоядный взгляд, но приблизившись воскликнул:
– Черт возьми, да это не. Эмма! Это какой-то обглодыш. Жива ли она?
На самом деле Эмма – это была она – исхудала до неузнаваемости. Павел наклонился над лежащей.
– Еще дышит этот живой остов… Она не скоро умрет и здесь, а на свежем воздухе и подавно… Бабы живучи, а это только с их бабьего придурья…
– Но что с ней сделалось…
– Что?.. Испугал я, как, выманивши ее голосом Григория и схватив в охапку, потащил с собой… Сперва она завопила: – Гритлих, Гритлих, где ты?
– Подожди, с того света он придет за тобой, – сказал я ей. – С тех пор она и не двинулась.
Но Эмма шевельнулась, или, скорей, вздрогнула от холода и сырости воздуха, которым было пропитано подземелье.
Доннершварц, стоявший немного поодаль от кровати и пожиравший свою жертву жадными взглядами, сделал уже шаг вперед с распростертыми, как бы для объятий, руками.
– Не терпится более! – шепнул Пропалый и хотел уже кинуться на него, но у несчастной девушки нашелся другой невидимый хранитель.
С потолка оторвался тяжелый камень и упал между ней и Доннершварцем.
Негодяй испугался и отступил.
– Перестаньте, благородный рыцарь, – начал Гримм с чуть заметной иронией в слове «благородный», – разнеживаться теперь над полумертвой… Что тратить время по пустякам. Она от вас не уйдет. Идите-ка лучше собирать в поход своих товарищей и когда они все выберутся из замка, мы с Павлом перенесем ее отсюда к вам. Вы, проводив рыцарей, не захотите марать благородных рук своих в драке с русскими и вернетесь домой… Там вас будет ожидать Эмма и мы с нашими услугами.
– Да, да, пусть сам черт заступается за нее, но она будет моей, – воскликнул Доннершварц. – А теперь я на самом деле пойду, – добавил он, уже дрожа от страха.
Предшествуемый оруженосцем с факелом, он ушел. Гримм с Павлом и двумя подкупленными злодеями остались одни.
– Ну, а мы что?.. Улепетнем тоже отсюда, – заговорил Гримм, когда звуки шпор умолкли вдали.
– Скоро утро… несподручно… Да еще вот что мне сомнительно: куда девались мои земляки? Я знаю Чурчилу, как самого себя: он не убежит, разве что в другом месте рыскает за добычей, – отвечал Павел.
– А нам что до них? Этого чугунного рыцаря Доннершварца заведем мы в глушь, а там…
Гримм сделал выразительный жест рукой.
– Нет, пусть они уберутся завтра, а мы разгромим кладовые и отправимся в надежное местечко… Ведь мы с тобой одной шерсти, небось, уживемся везде…
– А эту полуживую девчонку похороним здесь! Я не намерен делать угодное Доннершварцу.
– И теперь же! Неужели же дожидаться ее смерти? Может, она еще и за горами…
– А у вас за плечами! – крикнул Иван Пропалый, и бросился на них.
Дружинники последовали за ним.
Павел ускользнул, воспользовавшись суматохой.
Гримм пырнул ножом одного русского, но сам пал под узловатым кистенем Пропалого. Двое других тоже были убиты.
Побоище кончилось и все умыслы злодеев рассеялись прахом.
– Куда же девался этот искариотский Павел? – спросил один из дружинников, отирая свой окровавленный меч.
– Поищем и его, но прежде надобно сделать расправу с этой падалью! – отвечал Пропалый, указывая на мертвых и шевелившегося посреди них Гримма.
– А, прикинулся! А, кажись, удар был верен, без промаха!.. Чу, отдыхает, силится сказать что-то! – промолвил другой дружинник, наблюдая за Гриммом.
– Возьмите вот тут… у меня за поясом все, что найдете, – прерывистым голосом заговорил последний, – только не добивайте меня!
– Эк, что сморозил! Да мы и без того оберем тебя, – заметил Иван, обыскивая его, и, нащупав в указанном месте большую кису, вытащил ее и радостно воскликнул. – Правда, эта собака стоит того, чтобы задать ему светлую смерть!
В эту минуту Эмма очнулась, приподнялась и смотрела на всех мутными, но не испуганными глазами.