– Все знаю и без твоего. Только спаси его. Не дай умереть.
И снова мужской голос:
– Пусть так и будет. Твой третий сын выживет, вымолила ты его. Но его третий сын у меня посох примет и станет навеки….– и снова туман и неразборчивые голоса. И снова вертолет, распахивается дверь, и все по кругу.
Через неделю после того сна Володя пришел в сознание. Три месяца прошло с момента катастрофы. Был он слаб, но быстро поправлялся. Доктора, которые все это время решали ампутировать ему ноги или пусть с ногами помрет, собирали один консилиум за другим и друг перед другом спорили, чье лечение привело к такому результату. До выздоровления еще долго было, еще полгода проведет Володя в госпитале, но поправится окончательно и будет комиссован как раз в то время, когда и должен был быть уволен в запас.
За это время успеет и Ленинград посмотреть, выходя иногда в город по разрешению главного врача в увольнения. Ленинград был прекрасен, а для молодого человека, который дальше районного центра, в котором учился на электрика, и не выезжал, особенно. Всю жизнь потом вспоминать будет он этот город, хоть больше и не увидит его никогда.
Раньше армия вообще была хорошим шансом посмотреть страну. С юга отправляли на север, с севера на юг. И страну посмотришь и друзей заведешь. А дружба армейская самая крепкая. Там сразу видно, кто что стоит. Служили уже по два год, а на флоте по три. И служить было почетно. В деревне даже говорили – не служил, не мужик. И девки с тобой не гуляли – как с ущербным каким, если в армию тебя не взяли. Зато после армии – герой. И все дороги тебе открыты. Только дорог в деревне не много – колхоз только. Но Володя рвался обратно. Ему хотелось в свою деревню, в свой лес, на охоту. Как часто перед армией они с Колькой уходили на охоту на два дня, а то и на неделю.
Морячок
В общем дождался он своего срока и прямиком в деревню. Его предлагали комиссовать по болезни, но для этого еще месяц нужно было полежать в госпитале, комиссию пройти и еще что-то. Но он отказался, належался уже. Два дня от Ленинграда через Москву и дома. В поезде с дембелями встретились, познакомились, в общем доехал быстро и весело. А только вышел из поезда на своей станции, еще хмельной, так и узнал, что за два дня до этого, приехал ночным поездом какой-то моряк, то же отслуживший. И ночью с поезда так и сошел. Станция то маленькая, а хулиганья много, зоны вокруг. Потом узнали, что и проводница уговаривала его до следующей большой станции доехать, там до утра подождать, а потом уже и домой ехать. Да куда там, матрос не боится ничего. Так и вышел. Что там было никто не узнал, но утром пастух местный нашел моряка висящем на столбе, на оборванном проводе. Лицо его было все в кровавых подтеках, форма в пыли и порвана. Врач, который проводил вскрытие сказал потом, что повесили уже мертвого, забили его до смерти.
Ни имя, ни фамилии на станции никто не знал, сказали только, что деревенский. Сердце защемило. Но мало ли солдат да матросов сейчас возвращается. Да и район большой. Так уговаривая себя, Володя добирался до своего дома. Добираться было часа два, это только до райцентра и оттуда еще часа полтора, если пешком. А повезет машину поймать, так быстрее. До райцентра добрался быстро, вначале на попутке с молоковозом, а потом председатель с соседнего колхоза на мотоцикле подобрал. Он и рассказал, что морячок этот повешенный его дружек Колька и есть, и что завтра утром похороны. Что мать его уж сильно убивается, как не в уме стала.
– Колькин отец год как помер. Хоть и был безногий после войны, а вон сколько прожил. Колька приезжал в отпуск на девять дней, после смерти отца. И мать его сильно ждала, да вот не доехал он до дома. Она и помешалась. Как тело отдали, сразу в дом его забрала, а как в гроб уложили, так рядом села обняла и не отходит. Не плачет даже уже, только вздрагивает. Как завтра хоронить будут? Беды бы не было.
Довез он его почти до деревни, высадил на развилке в поле и поехал в свой колхоз. До родной деревни оставалось всего то километров семь. Сколько раз Володя, пешком возвращаясь из училища на выходные ждал, когда появится эта развилка, значит полпути прошел, немного осталось. И день был хороший, уже по-настоящему летний и теплый. И дом рядом. Но на душе горе.
Он вдруг понял, что все еще стоит на развилке и не сделал ни шагу. Мотоцикл уже скрылся и даже пыль от полевой дороги осела, а он все думал. – К Кольке или домой?
Колькина семья переехала не за долго до того, как он ушёл в армию в соседнюю деревню. Свой старый домик продали колхозу, а в соседнем колхозе им дали хоть и такой же старенький, но бесплатно. А на деньги, коровку купили, нельзя без коровы. Уж очень хороший скорняк был Колькин отец. Да и Колька из армии бы пришел в новую деревню, а в поле рабочие руки всегда нужны были. Да вот не пришел. И отец умер.
Так куда? К Кольке ближе. Но что я там. Да и Мать его меня увидит, с ума сойдет. Нет домой, а завтра на похороны приду – так решил, так и сделал.
Твердо повернул он в свою деревню и через час с небольшим был уже дома.
Дома была только Галя. Обрадовалась и тут же заплакала, рассказала про Колю и все слухи про то, как его зверски убивали. И вот, что странно, убийц так и не нашли, а все знали все подробности убийства. Так обычно в деревнях и бывает.
Мать куда-то ушла, отец уехал в город. Лешка председательствует, а Сашка в поле, на тракториста отучился, домой только спать приходит, а может и в поле заночевать. Но уже скоро должен отец воротится, время то уже к девяти, а к одиннадцати и старшие придут. Так и вышло. Только вперед пришла мать. Обняла и поцеловала сына, осмотрела, еще раз обняла и стала собирать на стол. Она еще постарела, волосы уже были полностью седые, и морщины покрыли все лицо. Галька тоже забегала, то в погреб, то на двор. По деревне уже слух прошел, что Володя вернулся из армии. Вернулся отец, а следом и Лешка приехал на мотоцикле. Скоро и Сашка прибежал. Кто-то из соседей тоже пришел. Сели, выпили. Не праздник, хоть и вернулся. В другой день бы вся деревня гуляла, а сейчас все понимали – не праздник. Много пили и курили, но говорили очень мало. Легли уже за полночь.
На могиле
В деревне всегда вставали рано, еще до первых петухов, скотины много. Но после армии будить солдата не положено. Так и проспал Володя аж до семи часов. Проснулся от запаха хлеба, который уже был испечен и стоял на столе, а дома уже никого не было. Быстро одевшись, он вышел на двор, умылся у старого рукомойника, побрился и закурил. В голове звенело, не то от дороги, не то от самогона. Покурил, зашел в избу, выпил молока, отломил хлеба, не лезет еда в рот.
Достал из шкафа свою старую одежду. Солдаты в деревни после армии еще долго ходили в форме, но он собирался на похороны, и форма могла еще больше расстроить Колину мать. Так он думал, наверное.
К дому подъехал мотоцикл, хлопнули ворота, потом входная дверь и вошел Лешка. Володя только сейчас разглядел, что он уже начал лысеть, а ему еще и 30 нет. Он так же аккуратно зачесывал волосы назад, хотя это уже и не было модно. Смуглое мускулистое лицо уже было в морщинах. Глаза были строгие и требовательные – председатель.
– Одевайся, довезу. В 10 хоронить будут.
– Я уже оделся.
– А что не в форме, хотя, наверное, правильно. Поехали.
Володя, выходя следом за Лешкой заметил, что тот все еще в солдатских галифе, в которых пришел из армии, а прошло уже пять лет. Вот она мода тогдашняя.
Доехали быстро, полевыми дорогами, да еще знающий человек, быстро довезет. Поехали прямиком на кладбище, на прощание к дому уже опоздали. Хоронили рано, когда председатель машину дал гроб отвезти, тогда и время хоронить. А сейчас лето, все машины на перечет.
Народу на кладбище было не много, человек пятнадцать. Друзья Колькины кто еще в армии, а кто уже в город уехал. Да и лето опять же. Но больше всего – страх. Мать обезумела. Как бы беды не было.
Воронье каркало не стихая, кружило тучей над кронами кладбищенских деревьев.
Могила была вырыта с краю, рядом с могилой отца, уже немного поросшей травой. Земля была сухая, рыжая и постоянно осыпалась. Странно, везде чернозем, а на кладбище глина. Закрытый гроб стоял на двух табуретках рядом с могилой, а рядом с гробом сидела мать Коли. Вся в черном, она согнулась над гробом, как бы легла на него, там, где у Коли были ноги, протянула вперед руки и даже не шевелилась. Гроб уже нужно было опускать, но никто не решался к ней подойти.
Из-под ее черного платка выбилась седая прядь, совсем седая, а ведь когда уходили в армию ее волосы были черные как сажа, вспомнилось Володе. Как она рыдала, когда Коля запрыгнул в кузов грузовика вместе с другими призывниками, которых забирали вместе с ним.
Вдруг рядом с Колиной матерью появилась их собственная мать. Володя с Лешей переглянулись и даже хотели подойти, но и с места не сдвинулись напоровшись на ее взгляд.
Наталья подняла бедную женщину, прислонила к своему плечу, что-то шептала ей. И за ее спиной махнула могильщикам – трем забулдыгам в грязных телогрейках и с пропитыми лицами, чтобы опускали. Те курили неподалеку и что-то обсуждали, жестикулируя и ругаясь.
Забулдыги привычными движениями подошли к гробу и начали забивать гвоздями крышку гроба. Бедная старуха завыла на плече. Дикий крик и вопли разлетелись по кладбищу и подняли стаи ворон с деревьев, и кустов, которыми заросло все старое кладбище.
Она выла и кричала в голос, плакала и причитала, но не поворачивалась к гробу пока тот не опустили в могилу. Мать что-то ей все говорила, повернула, подвела к могиле взяла горсть земли, и первая бросила в могилу. Земля упала громко на обитую красной тканью крышку гроба. Старуха повторила за ней и тоже бросила горсть земли и осела на колени у края могилы. Володя с Лешей тоже бросили по горсти земли. Володя почему-то боялся смотреть на мать своего друга. Хотя она всегда была доброй и гостеприимной и любила друзей своего сына. Но Володе сейчас было тяжело даже смотреть на нее. И ужасно страшно, что она посмотрит на него. Но она не посмотрела, даже голову не подняла. И даже бы если посмотрела, то и не узнала бы наверное.
Мать махнула забулдыгам, закапывайте. И те привычно замахали лопатами. Через десять минут на этом месте уже был могильный холмик, аккуратно прихлопанный лопатами, с ровными краями. А забулдыги аккуратно ставили деревянный крест с двумя поперечинами, на котором уже была прибита фотография Коли в морской форме, в бескозырке. Володе показалось, что Коля смотрит на него с фотографии, он даже сделал шаг в сторону, но фотография продолжала смотреть на него.
И тут старуха снова запричитала, закричала и завыла. Мурашки пробежали по телу всех присутствующих, волоски на руках поднялись дыбом, холодный пот проступил.
– Да на кого же ты меня покинул, вернись, приди, да не бросай меня одну одинешеньку. Ждала тебя три годика, и отец не дождался, и ты не вернулся. Хоть бы еще разок увидеть тебя. Лежишь и не поговоришь со мной.
Мать, которая стояла рядом со старухой обхватила ее и зашипела:
– Что ты говоришь, не вернешь ведь его, а сама погибнешь и всех погубишь;
– Уйди ведьма, уйди. Ты своего вымолила, на чью жизнь поменяла? Не на Колину ли?
– С ума ты сошла старая, что мелишь?
– Уйди ведьма. Приди, вернись Коля, – стоны становились все слабее, она упала на свежую могилу, обняла ее, как до этого гроб и замерла.
Холодный ветер пронесся над головами стоявших у могилы людей. Воронье взлетело с насиженных ветвей и полетело прочь от своих гнезд, как будто спасаясь от чего-то невидимого. Стало холодно и мрачно.
Матери уже рядом не было, она ушла так же незаметно, как и появилась.
Володя с Лешей шли уже к мотоциклу, подавленные, разбитые, не понимающие, что произошло. Почему их мать ведьма и кого она вымолила.
Подойдя к мотоциклу Лешка открыл боковую дверку, старенького ИЖа, там, где обычно возят инструменты, достал два стакана, грамм по сто и бутылку водки из своей сумки, которая все время висела на плече. Поставил стаканы на сиденье мотоцикла, разлил водку:
– Выпьем, помянем;
Молча выпили, и Лешка сразу разлил по второму стакану.
– Лень, а как правильно, земля ему пухом, или царствие небесное?
– Ему уже все равно. Пей;