Тишина

— Господи...

Он жив.

Я устало опускаюсь прямо на асфальт и только теперь замечаю, как сильно дрожат руки. На лице Дэна уже подсыхает кровь, под глазом наливается огромный синяк, губа разбита, но дышит он ровно. Без сознания. Наверное, сейчас это даже к лучшему. После таких ударов я бы сама не захотела приходить в себя.

Я медленно поднимаю голову и оглядываюсь. Пустая улица. Ни людей. Ни заражённых. Только брошенные машины и ветер, гоняющий по дороге какой-то пакет. Странно. Всего несколько минут назад мне казалось, что этот город переполнен опасностью, а теперь он выглядит так, будто совершенно равнодушен ко всему, что здесь происходит.

Оставаться здесь нельзя. Это я понимаю совершенно ясно. Если кто-нибудь появится, у нас не останется ни единого шанса. Я смотрю на Дэна, потом на ближайшие дома и неожиданно понимаю ещё одну неприятную вещь. Дотащить его одна я просто не смогу.

Хочется сесть прямо здесь и разреветься. Толку от этого, конечно, не будет никакого, но других мыслей в голове почему-то не остаётся. Я никогда не таскала на себе людей. Да и вообще никого тяжелее пары пакетов из супермаркета.

— Отличный план, Мэй, — тихо бормочу я. — Просто великолепный.

Дэн, разумеется, ничего не отвечает.

Я осторожно просовываю руки ему под плечи и тяну на себя. Он почти не сдвигается с места. Только куртка тихо скребёт по асфальту.

Нет. Так не получится.

Приходится действовать по-другому. Я поднимаю его руку, закидываю себе на плечи и кое-как пытаюсь поставить на ноги. На короткое мгновение кажется, что получилось, но тело тут же обмякает всей тяжестью, и мы оба едва не падаем.

Я успеваю удержаться в последний момент.

— Чёрт...

Приходится опустить его на землю и перевести дыхание.

В голове крутится одна и та же мысль. Нельзя оставаться на улице. После того, что здесь произошло, любой шум может привлечь заражённых, а если те люди вдруг передумают и решат вернуться... Лучше об этом вообще не думать.

Я поднимаю голову и внимательно осматриваюсь.

Напротив, через дорогу стоят несколько двухэтажных домов. Почти одинаковые. Небольшие палисадники, низкие заборы, закрытые окна. Один из них кажется странно тихим. Калитка распахнута настежь, входная дверь — тоже. Если бы внутри кто-то жил, её давно бы закрыли. Или наоборот...

Я задерживаю взгляд на доме. До него метров пятнадцать — смешное расстояние. Ещё неделю назад я прошла бы его меньше чем за минуту, сейчас же оно кажется бесконечным. Перевожу взгляд на Дэна, тяжело выдыхаю и, крепко ухватившись за его куртку, начинаю медленно тащить его к дому.

Каждый метр даётся с трудом. Куртка цепляется за потрескавшийся асфальт, руки быстро немеют, а спина болит так, будто по ней самой несколько раз ударили ломом. Через несколько метров приходится остановиться. Я прислоняюсь к ближайшей машине, пытаясь отдышаться, и только теперь замечаю, как сильно дрожат пальцы.

— Тольконе вздумай сейчас умереть, — устало бормочу я, снова берясь за куртку. — Я тебя за это точно не прощу.

Конечно, он не отвечает, но после этих слов продолжать становится чуть легче.

До калитки я добираюсь только после четвёртой остановки. Руки горят так, будто их выкручивают изнутри, дыхание давно сбилось, а куртка Дэна становится тяжёлой, словно за эти несколько минут он успел набрать ещё килограммов двадцать. Я отпускаю её и устало прислоняюсь к деревянному забору, стараясь не смотреть назад. Кажется, если сейчас обернусь и увижу пустую улицу, то окончательно пойму, насколько мы здесь одни.

Отдохнув всего минуту, я берусь за куртку и наконец перетаскиваю Дэна во двор. Калитку за собой закрываю скорее машинально. Тонкий металлический щелчок звучит неожиданно громко, и я замираю, прислушиваясь.

Ничего. Только ветер шевелит высокую траву у крыльца. Я поднимаюсь по двум деревянным ступенькам и осторожно заглядываю в дом. Темно. Тихо.

Дверь приоткрыта ровно настолько, чтобы человек мог пройти боком. Кто-то уже побывал здесь до нас или просто не успел закрыть её. Я крепче сжимаю нож и ещё несколько секунд стою на месте, пытаясь различить хоть какой-нибудь звук.

Тишина, — наверное, именно она пугает сильнее всего. Я медленно толкаю дверь, и та протяжно скрипит.

— Ну спасибо... — едва слышно бормочу я.

Внутри пахнет пылью, сыростью и чем-то ещё. Не смертью. Скорее старым, давно закрытым домом. Узкий коридор уходит вглубь, справа виднеется кухня, слева — дверь в гостиную. На полу валяются детские игрушки, рядом лежит перевёрнутый стул.

Я не позволяю себе сделать ни шага дальше: после магазина я слишком хорошо усвоила одну простую вещь — если кажется, что внутри никого нет, это ещё ничего не значит.

Приходится проверить каждую комнату. Это занимает всего несколько минут, но кажется вечностью. За каждой дверью я ожидаю увидеть заражённого или человека. Честно говоря, теперь я уже не знаю, кого боюсь больше.

Дом оказывается пуст. Я медленно обхожу первый этаж, будто могла что-то пропустить. В гостиной всё осталось почти так же, как в тот день, когда хозяева ушли. На диване лежит плед, на журнальном столике — две кружки с давно засохшими разводами от кофе, рядом валяется раскрытый журнал. Кто-то собирался вернуться через пару часов. Никто тогда ещё не знал, что домой уже не попадёт.

Кухня оказывается совсем небольшой, но чистой. Шкафчики распахнуты, часть продуктов исчезла, зато на полках ещё стоят кастрюли, тарелки и несколько банок со специями. В кладовой находятся старые инструменты, пустые коробки и сложенная стремянка. Ничего особенно ценного, но сейчас даже это кажется удачей.

Поднявшись на второй этаж, я открываю дверь в первую спальню. Большая кровать, шкаф с полуоткрытыми дверцами, на полу валяется женская кофта, словно её бросили в спешке. Во второй комнате всё выглядит совсем иначе. Небольшая кровать у стены, письменный стол, книжная полка и несколько мягких игрушек, аккуратно рассаженных на подоконнике. Детская.

Я замираю на пороге. Именно эта комната выглядит самой живой. Кажется, стоит отвернуться — и ребёнок снова вбежит сюда, разбросает игрушки и будет ругаться, что пора делать уроки. В груди неприятно колет, и я тихо закрываю дверь.

Все окна оказываются целы, задняя дверь заперта изнутри, а высокий деревянный забор почти полностью скрывает двор от улицы. Наверное, лучшего места сейчас всё равно не найти.

— Кажется... нам повезло, — тихо говорю я, хотя Дэн всё равно меня не слышит.

Я ещё немного стою в дверях, пытаясь перевести дыхание. До этого момента мне кажется, что самое трудное уже позади, но стоит посмотреть на Дэна, как становится ясно: всё только начинается. По двору я ещё могу тащить его почти волоком, но впереди ступеньки, узкая прихожая и лестница на второй этаж. На мгновение хочется рассмеяться. Похоже, жизнь решила окончательно проверить, сколько ещё у меня осталось сил.

Я просовываю руки ему под плечи и медленно тяну на себя. По траве он двигается легче, чем по асфальту, но у самого крыльца всё заканчивается. Каждая ступенька будто становится вдвое выше обычной. Я тяну изо всех сил, потом отпускаю, сажусь прямо на доски, пытаясь отдышаться, и через несколько секунд опять берусь за куртку. Ладони уже горят, мышцы в руках дрожат от напряжения, а голова всё ещё кружится после удара. Кажется, если сейчас закрою глаза хотя бы на минуту, то уже не смогу подняться.

На второй ступеньке силы всё-таки заканчиваются. Я не удерживаю его, сама теряю равновесие, и мы оба скатываемся вниз. Локоть больно ударяется о край крыльца, перед глазами на секунду темнеет. Я остаюсь сидеть на земле, глядя куда-то перед собой. Наверное, впервые с начала всего этого мне по-настоящему хочется всё бросить. Просто остаться здесь. Не искать убежище, не думать о завтрашнем дне, не заставлять себя вставать.

Я медленно поворачиваю голову к Дэну. Он по-прежнему без сознания и, если честно, в этот момент я ему даже немного завидую. Ему не приходится принимать решения. Не приходится думать, что делать дальше.

— Даже сейчас умудряешься всё свалить на меня, — устало бормочу я.

Глупая шутка звучит совсем не смешно, но после неё становится немного легче. Я глубоко вдыхаю, поднимаюсь на ноги и в этот раз всё-таки сумеваю затащить его сначала на крыльцо, а потом и в прихожую. Там силы окончательно заканчиваются. Я опускаюсь на пол рядом с ним, прислоняюсь спиной к стене и впервые за весь день позволяю себе просто сидеть, никуда не спеша.

Дом встречает нас непривычной тишиной. Не той, что снаружи, где каждую секунду ждёшь чьих-то шагов или хриплого рычания. Здесь она кажется почти домашней. Где-то тихо поскрипывают старые деревянные балки, ветер лениво шевелит занавеску у окна, а в гостиной на стене висят часы, навсегда остановившиеся на половине четвёртого. Наверное, хозяева так и не успели их завести. Или уже не смогли.

Я медленно обвожу взглядом прихожую и ловлю себя на странной мысли. Последние дни мы только и делаем, что ищем место, где можно пережить очередную ночь, а сейчас впервые оказываемся в доме, который хоть ненадолго может стать чем-то большим, чем просто временным убежищем.

***

Первые два дня Дэн почти не приходит в себя. Иногда ненадолго открывает глаза, смотрит куда-то сквозь меня и снова проваливается в забытьё. Однажды даже пытается что-то сказать, но вместо слов получается только тихое хриплое бормотание. После этого я перестаю мучить его вопросами и решаю, что, когда сможет, сам заговорит.

За эти три дня беспорядка становится меньше. Не потому, что я успеваю сделать что-то особенное. Просто он постепенно исчезает. Я выношу из кухни испортившиеся продукты, нахожу в ванной несколько чистых полотенец, переставляю мебель у входной двери так, чтобы её нельзя было открыть одним толчком снаружи, а окна на первом этаже закрываю плотными шторами. После встречи с Аароном и его людьми мне совсем не хочется, чтобы кто-нибудь случайно заметил, что в доме снова появились жильцы.

Выходить на улицу всё равно приходится. Воды почти не остаётся, еды тоже. Каждый раз, переступая порог, я ловлю себя на одной и той же мысли: вдруг сегодня снова встречу людей.

Возвращаясь домой, я первым делом поднимаюсь наверх. Дэн по-прежнему лежит на кровати.

Иногда мне кажется, что ему становится лучше. Иногда — наоборот. Я не врач и понятия не имею, что делать с человеком, которого несколько раз ударили ломом, а потом ещё и рукоятью топора по голове. Остаётся надеяться, что он придёт в себя.

Дни постепенно превращаются в странную, почти одинаковую череду мелких дел. Каждое утро я проверяю, не поднялась ли у Дэна температура, меняю мокрое полотенце у него на лбу, заставляю сделать хотя бы несколько глотков воды, если он ненадолго приходит в сознание, а потом ухожу искать всё, без чего мы долго не протянем.

Далеко отходить я больше не решаюсь. После нападения даже знакомые улицы кажутся чужими. Теперь, прежде чем зайти в любой дом, я по нескольку минут стою у двери, прислушиваясь к каждому звуку.

Первые несколько вылазок заканчиваются почти безрезультатно. В соседних домах уже успели побывать до меня. Кухонные шкафы распахнуты настежь, ящики выдвинуты, на полу валяются пустые банки и упаковки из-под еды. Люди забирают всё, что может пригодиться, и именно это пугает сильнее всего. Значит, мы не единственные, кто всё ещё бродит по этому району.

На четвёртый день мне всё-таки везёт. В одном из гаражей находится старая ручная тележка, на которой прежние хозяева, наверное, возили мешки с землёй или инструментами. Одно колесо слегка болтается, ручка покрыта ржавчиной, но тележка всё ещё едет. Наверное, впервые за эти дни я искренне радуюсь какой-то старой железке.

Тележка решает сразу несколько проблем. Теперь можно привозить несколько бутылок воды, не надрывая спину, забирать тяжёлые консервы или канистру с бензином из соседнего дома. Каждый раз, возвращаясь обратно, я ловлю себя на мысли, что начинаю думать совсем как Дэн. Не о том, что пригодится сегодня, а о том, без чего мы не проживём через неделю.

Дом тоже понемногу меняется. Я заколачиваю досками два окна на первом этаже, передвигаю тяжёлый шкаф к входной двери и переношу наверх всё, что может понадобиться ночью. Первый этаж постепенно превращается в ловушку для любого, кто решит войти без приглашения, а второй — в место, где наконец можно уснуть, не вздрагивая от каждого шороха.

Иногда, закончив очередное дело, я сажусь у окна и долго смотрю на пустую улицу. На соседние дома. На машины, которые уже начинают покрываться пылью. Мне всё чаще кажется, что время остановилось. Будто за пределами этого квартала больше ничего не существует.

В конце концов взгляд сам возвращается к кровати. Дэн всё ещё спит. И каждый раз мне становится страшно от одной и той же мысли. А вдруг он вообще не проснётся?

***

На пятый день я возвращаюсь домой уже затемно. Тележка негромко поскрипывает на каждом камне, а руки дрожат от усталости. Сегодня удаётся найти несколько банок консервов, упаковку макарон и старую аптечку. Почти всё оказывается бесполезным, но бинты, пластырь и пузырёк антисептика я всё равно забираю. После последних дней любая мелочь кажется настоящей находкой.

Закрыв за собой дверь, я привычным движением придвигаю к ней шкаф, по очереди проверяю окна на первом этаже и только потом поднимаюсь наверх. За эти дни это становится чем-то вроде ритуала: сначала убедиться, что дом по-прежнему пуст, потом проверить Дэна, и только после этого наконец выдохнуть.

Толкнув дверь спальни, я машинально смотрю на кровать и замираю. Она пуста.

На какое-то мгновение я перестаю понимать, что происходит. Рюкзак с глухим стуком падает на пол, а я уже лихорадочно осматриваю комнату.

— Дэн?..

— Здесь.

Я резко оборачиваюсь.

Он сидит на полу, прислонившись спиной к стене рядом с кроватью. Видимо, попытался подняться сам, но сил хватило только на то, чтобы сползти вниз. Одной рукой он держится за голову, другой опирается о пол. Заметив меня, поднимает взгляд и хрипло усмехается.

— Кажется... получилось так себе.

Несколько секунд я смотрю на него, а потом неожиданно для самой себя,смеюсь. не Не потому, что смешно, — просто всё напряжение последних дней вдруг исчезает, оставляя после себя странную лёгкость.

— Ты идиот.

— Уже слышал.

— Нет, не слышал. Всё это время ты был без сознания.

Он пытается улыбнуться, но почти сразу болезненно морщится и осторожно касается разбитой щеки.

— Тогда это многое объясняет.

Я подхожу ближе и несильно ударяю его кулаком в плечо.

— Никогда больше так не делай.

Он вопросительно поднимает бровь.

— Постараюсь... не попадать под лом.

Я качаю головой и только теперь по-настоящему его рассматриваю. За эти дни синяки становятся ещё темнее, разбитая губа покрывается тонкой коркой, а лицо осунулось так сильно, что кажется, будто он похудел сразу на несколько килограммов.

— Давно сидишь?

— Минут пять.

Я тяжело выдыхаю и опускаюсь рядом прямо на пол, прислонившись спиной к стене.

Дэн ещё какое-то время сидит молча, опустив голову. Иногда осторожно касается затылка или рёбер и тут же морщится, будто только сейчас начинает понимать, насколько ему досталось. Я молча наблюдаю за ним, потом поднимаюсь, достаю из рюкзака бутылку воды и протягиваю ему.

— Попробуй немного выпить.

Он кивает, делает несколько небольших глотков и ставит бутылку рядом с собой.

— Ты ела?

Я не сразу понимаю, что он спрашивает именно это.

— Серьёзно? —Он вопросительно смотрит на меня. —Ты пять дней пролежал без сознания, а первое, что тебя волнует, — поела ли я?

Он едва заметно пожимает плечами.

— Значит, поела.

Я только устало качаю головой и спускаюсь на кухню. Разогревать особо нечего, но за последние дни я успела натаскать из соседних домов немного консервов, крупы и макарон. Через несколько минут возвращаюсь с двумя тарелками. Ничего особенного — фасоль, немного риса и несколько сухих крекеров. Совсем недавно такой ужин показался бы мне наказанием, а сейчас выглядит почти роскошно.

Некоторое время мы едим молча. За окном медленно темнеет, ветер едва слышно шелестит листьями за приоткрытым окном. Только когда Дэн пытается поднять ложку ещё раз и едва заметно морщится, я понимаю, что даже это движение даётся ему с трудом.

— Рёбра?

Он коротко кивает.

— И голова.

— Это я и без тебя вижу.

Он тихо хмыкает, потом смотрит на меня уже серьёзнее.

— Спасибо. — Я вопросительно смотрю на него. —За то, что не ушла.

Несколько секунд я молчу, машинально водя ложкой по краю тарелки. Дэн тоже не спешит продолжать, будто сказать остальное ему гораздо сложнее, чем просто поблагодарить.

— Я тогда постучал не потому, что был уверен, что ты откроешь. Когда вернулся после поисков родителей, долго стоял перед своей дверью, но так и не смог зайти. Я уже знал, что внутри никого нет. Потом посмотрел на ваш дом и подумал, что должен хотя бы проверить.

Я опускаю взгляд на тарелку.

— Значит, ты пришёл ко мне просто потому, что я жила ближе всех?

— Ты была единственным человеком, о котором я тогда смог подумать, — отвечает он и наконец поднимает взгляд. — Правда, я не был уверен, что ты вообще откроешь.

Я невольно улыбаюсь, но почти сразу снова становлюсь серьёзной.

— Я тоже открыла не потому, что была смелой. Просто больше не могла сидеть одна.

Дэн медленно кивает. Между нами снова возникает тишина, но теперь она не давит.

Только сейчас я понимаю, почему рядом с ним мне давно не приходится делать вид, что я сильнее, чем есть. Мы оба оказались друг у друга не потому, что знали, что делать, а потому, что больше не могли оставаться одни.

— Знаешь... когда я пыталась затащить тебя в дом, мне казалось, что ты весишь килограммов двести. Так что мысль оставить тебя во дворе всё-таки была. —Он усмехается. —Но потом я представила, как ты придёшь в себя и начнёшь ворчать, что я выбрала плохое убежище. Пришлось тащить дальше.

Он негромко смеётся и почти сразу болезненно морщится, прижав ладонь к боку.

— Осторожнее, —улыбаюсь я. — А то ещё швы разойдутся... которых у тебя нет.

Дэн качает головой.

— Очень смешно.

Я тоже улыбаюсь, но почти сразу становлюсь серьёзной.

— Я испугалась.

Слова вырываются сами собой. Я не собиралась их говорить, но теперь забирать обратно поздно. Дэн несколько секунд молчит, потом спокойно смотрит на меня.

— Я знаю.

Именно этих двух слов оказывается достаточно. Ни объяснений, ни обещаний. Впервые за последние пять дней мне становится спокойно от одной мысли, что теперь рядом снова есть человек, с которым можно разделить эту бесконечно длинную тишину.

***

Следующие недели проходят одинаково. Дэн ещё не может надолго выходить на улицу, поэтому почти всё приходится делать мне. Далеко я больше не забираюсь. После встречи с Аароном и его людьми сама мысль о том, что где-то рядом могут оказаться другие выжившие, вызывает неприятный холодок внутри.

Постепенно я замечаю, что перестаю бояться самого города. Нет, осторожность никуда не исчезает. Перед тем как открыть любую дверь, я по привычке прислушиваюсь, проверяю окна, обхожу дом кругом, если есть такая возможность. Но заражённые больше не кажутся самой страшной угрозой. Теперь я гораздо чаще оглядываюсь не в поисках хрипящего мертвеца, а надеясь не услышать человеческий голос.

Мы не собираемся оставаться здесь надолго. Дом находится достаточно близко к городу, чтобы продолжать поиски, и при этом достаточно далеко от центра, где заражённых больше всего. Мы договариваемся немного отдохнуть, пополнить запасы, а потом снова отправиться за Кайлой.

Когда Дэну становится немного лучше, он, конечно, почти сразу пытается выйти на улицу. Хватает его ровно до крыльца. Уже через несколько шагов он бледнеет так, что мне даже спорить не приходится. Остаток дня он молча сидит на кухне, делая вид, что всё в порядке, а я изо всех сил стараюсь не улыбаться.

— Даже не начинай, —бурчит он, поймав мой взгляд.

— Я ничего не сказала.

— Но собиралась.

— Собиралась.

Он тихо хмыкает и отворачивается к окну.

После этого случая он наконец перестаёт спорить, когда я говорю, что ещё рано. Правда, длится это недолго. Уже через несколько дней я выхожу во двор и застаю его за попыткой колоть дрова.

— Ты серьёзно?

Дэн смотрит на полено у своих ног, потом на топор, потом на меня.

— Вообще-то, да.

— И как успехи?

Он честно задумывается.

— Пока счёт в пользу дров.

Я всё-таки смеюсь. Наверное, впервые за очень долгое время — по-настоящему.

Со временем заражённых меньше не становится. Всё чаще по утрам они бесцельно бродят по соседним улицам, иногда собираются в небольшие группы, а любой громкий звук заставляет их медленно стягиваться к источнику. Постепенно мы учимся жить рядом с ними. Выходя из дома, всегда сначала выглядываем в окно, прислушиваемся, обходим улицы, где их особенно много, а если встреча всё-таки становится неизбежной, стараемся разобраться быстро и без лишнего шума.

Когда Дэн окончательно оправляется после нападения, он начинает выходить вместе со мной. Первое время я постоянно ловлю себя на мысли, что невольно иду чуть впереди, словно теперь должна следить не только за собой, но и за ним. Его это, кажется, раздражает, хотя вслух он почти ничего не говорит.

За всё это время убивать заражённых приходится всего несколько раз. Дважды это делает Дэн. Оба раза выбора просто не остаётся. Один забредает к самому дому, второй появляется слишком неожиданно, когда мы возвращаемся с очередной вылазки. Всё заканчивается быстро. После этого мы ещё долго молча идём домой, а я ловлю себя на мысли, что больше не отворачиваюсь.

Первые недели мы почти каждый день возвращаемся в город. Проверяем дом Кайлы, ближайшие больницы и школу, куда в первые дни свозили выживших. Я оставляю её имя на стенах убежищ и записки в местах, которые она могла узнать. Иногда мы находим чужие ответы, даты, перечёркнутые имена, но ни разу — ничего от неё.

Сначала мы откладываем очередную вылазку на день, потом на неделю. Всегда находится причина: слишком много заражённых, плохая погода, пустые рюкзаки, рана Дэна. Я продолжаю говорить себе, что мы лишь ждём подходящего момента.

Через несколько месяцев становится трудно притворяться, будто этот момент ещё наступит.

Иногда мне кажется, что мы зря сидим в этом доме. Что нужно было давно уйти и продолжить поиски. Но стоит посмотреть на Дэна, который только начинает нормально ходить, как чувство вины сменяется пониманием. Если бы мы отправились в путь сразу после нападения, далеко бы всё равно не ушли.

Наверное, мы оба это понимаем. Ни я, ни Дэн больше не говорим о том, что пора уходить.

***

Год в нашем убежище меняет гораздо больше, чем мне когда-то казалось. Когда мы впервые переступаем его порог, я уверена, что задержимся ненадолго. Но дни складываются в недели, а недели — в месяцы. Дом давно перестаёт быть просто убежищем. Мы знаем все скрипучие половицы, ящики на кухне и ступеньки лестницы. Во дворе появляется аккуратно сложенная поленница, в кладовой — запасы еды и воды, а на втором этаже остаётся комната, в которой мы спим с первого дня. Наверное, именно поэтому мысль отправиться в дорогу с каждым месяцем становится всё тяжелее. За пределами забора нас ждут только заражённые, незнакомые люди и бесконечная неизвестность, а здесь— место, которое за целый год мы незаметно начинаем называть домом.

За это время мои волосы заметно отрастают. Иногда я собираю их в небрежный хвост или пучок, потому что они постоянно лезут в лицо. Дэн тоже меняется. Худеет, отпускает щетину, которую теперь сбривает только тогда, когда удаётся найти чистую воду и свободное время.

Я как раз поднимаюсь на второй этаж, собираясь открыть окно. За год это тоже превращается в привычку. Каждое утро я осматриваю улицу, просто чтобы убедиться, что за ночь ничего не изменилось. Обычно всё остаётся прежним: те же пустые дома, брошенные машины, заросшие дворы и заражённые, бесцельно бродящие между ними. В этот раз всё иначе. На соседней улице движутся люди.

Я машинально отступаю от окна, а потом осторожно выглядываю снова. Их пятеро. Они медленно переходят от дома к дому, внимательно осматривают дворы, заглядывают в окна и почти не произносят ни слова. Иногда кто-то из них показывает рукой в сторону очередного дома, остальные коротко кивают, и группа тут же меняет направление. Они понимают друг друга без слов, словно занимаются этим уже очень давно.

Только сейчас я замечаю пикап, стоящий немного дальше, почти скрытый за деревьями. Двигатель работает. Из выхлопной трубы медленно поднимается дым. Я замираю. За целый год я не видела ни одной машины, которая могла бы ехать. В грудь возвращается то самое неприятное чувство, которое я испытала после встречи с Аароном. Тогда мне казалось, что бояться сильнее уже невозможно. Оказывается, я ошибалась.