Тишина

Глава 7

Некоторые решения невозможно отменить. Даже если очень хочется.

Ненавижу это признавать, но этот говнюк оказался прав.

Мэй

Через несколько секунд за спиной слышатся знакомые шаги. Дэн подходит к окну, но не выглядывает сразу. Сначала останавливается рядом со мной и коротко смотрит в сторону улицы, словно одного выражения моего лица достаточно, чтобы понять: это не заражённые.

— Пятеро, — почти шёпотом говорю я. — Обыскивают дома. И у них есть машина.

Последние слова звучат почти неправдоподобно. За целый год мы привыкли к неподвижным автомобилям, покрытым пылью и ржавчиной, и работающий пикап кажется чем-то невозможным.

Дэн осторожно выглядывает из-за занавески и какое-то время молча наблюдает за улицей. Лицо у него почти не меняется, но я уже слишком хорошо его знаю и сразу замечаю, как напрягается челюсть.

— Они идут сюда.

Я снова смотрю в окно. Незнакомцы уже закончили осматривать соседний дом и теперь направляются к нашему. Один идёт впереди, двое держатся чуть позади, остальные остаются возле пикапа. Ни криков, ни суеты. Они не пытаются скрываться и не выглядят так, будто собираются нападать, но после встречи с Аароном я уже знаю, что это ничего не значит.

Первым к нашей калитке подходит мужчина, которого я заметила ещё из окна. На поясе у него висит нож, за спиной — ружьё, а в руке он держит небольшой топор, словно настолько привык к оружию, что перестал его замечать. Он быстро осматривает забор, заколоченные окна, крышу, потом поднимает голову к нашему окну.

Рядом с ним останавливается женщина лет сорока с коротко подстриженными светлыми волосами. Она что-то показывает ему пальцами, он едва заметно кивает и подходит к калитке, но не открывает её.

— Мы знаем, что вы внутри, —произносит он достаточно громко, чтобы мы услышали через закрытое окно. — Выходить не обязательно. Просто хотим поговорить.

Голос оказывается хрипловатым, спокойным и почему-то сразу мне не нравится. Может быть, дело в уверенности, с которой он говорит, будто заранее знает, что мы его всё равно выслушаем. А может, в том, что за последний год я слишком сильно отвыкла от незнакомых людей. Раньше я и без того не отличалась особой общительностью, а теперь окончательно разучилась разговаривать с кем-то, кроме Дэна.

Он молча отходит от окна и смотрит на меня.

— Останешься здесь.

— Даже не начинай. Если они захотят войти, второй этаж меня всё равно не спасёт. К тому же это и мой дом тоже.

Он явно хочет возразить, но быстро понимает, что бесполезно. За этот год мы слишком хорошо изучили друг друга. Иногда для целого разговора нам хватает одного взгляда.

Наверное, всё произошедшее сблизило нас сильнее, чем я могла себе представить. Порой я ловлю себя на странной мысли: а что, если между нами однажды могло появиться что-то большее? Мы почти ровесники, целый год живём под одной крышей. От этого даже становится смешно. Два молодых человека, которые уже чёрт знает сколько обходятся без секса, и при этом между нами так ничего и не происходит.

Но каждый раз эта мысль исчезает так же быстро, как появляется.

Дэн давно перестал быть для меня просто парнем, с которым меня свёл случай. За этот год он стал человеком, которому я доверяю свою жизнь, а где-то незаметно — ещё и семьёй. Наверное, именно поэтому переступить эту черту кажется неправильным. Да и он никогда не даёт понять, что хочет чего-то большего.

Дэн тяжело выдыхает, берёт ружьё, которое мы нашли несколько месяцев назад в одном из соседних домов, проверяет патроны и первым спускается вниз. Я иду следом, стараясь не думать о том, что внутри уже поднимается знакомое чувство. То самое, которое появляется каждый раз, когда рядом оказываются другие люди.

Мы не открываем дверь сразу. Сначала отодвигаем шкаф ровно настолько, чтобы можно было выглянуть наружу, потом Дэн поворачивает замок и приоткрывает дверь, не убирая руку с ружья.

Незнакомец всё ещё стоит у калитки. Первое, что бросается в глаза, — его руки. Загрубевшие ладони, сбитые костяшки и несколько старых шрамов на пальцах говорят о человеке гораздо больше, чем оружие за спиной. На внутренней стороне левого предплечья, под закатанным рукавом, виднеется тонкая татуировка. Несколько маленьких звёзд, соединённых едва заметными линиями, складываются в незнакомое созвездие. Я задерживаю на нём взгляд, но так и не понимаю, что оно означает. Только потом поднимаю глаза.

Вблизи он оказывается гораздо моложе, чем мне показалось из окна. Высокий, широкоплечий, в выцветшей серой футболке: ткань местами протёрта почти до ниток, но одежда всё равно выглядит аккуратной.

Тёмные волосы беспорядочно падают на лоб, чёткие скулы, покрывает короткая щетина, а светлые серо-голубые глаза смотрят спокойно и внимательно, — не настороженно, как у большинства выживших, а так, будто этот мир уже давно перестал быть для него чем-то необычным. Он держится с такой раздражающей уверенностью, словно заранее знает, чем закончится любой разговор.

Красивый. Неприлично красивый для человека, который уже начинает действовать мне на нервы одним только своим присутствием.

Он переводит взгляд с Дэна на меня и задерживается чуть дольше, чем следовало бы.

— Значит, всё-таки живые.

— Похоже, тебя это удивило.

Слова срываются с языка раньше, чем я успеваю подумать. Уголок его губ едва заметно дёргается.

— Скорее обрадовало.

Почему-то именно это звучит ещё подозрительнее. Дэн делает полшага вперёд, почти незаметно закрывая меня плечом.

— Что вам нужно?

Мужчина спокойно переводит взгляд на ружьё в его руках, потом скользит глазами по заколоченным окнам и только после этого отвечает:

— Ничего. Проверяем район. Ищем выживших, смотрим, кто ещё остался.

Я крепче сжимаю рукоять ножа.

— И после этого люди обычно исчезают?

Он снова смотрит на меня. На этот раз задерживает взгляд чуть дольше, будто пытается понять, что именно заставило меня задать этот вопрос.

— Обычно да.

— Плохое начало для знакомства.

Он тихо усмехается, но в глазах ничего не дрогает.

— Жаль. Я рассчитывал тебе понравиться.

Я чувствую, как внутри медленно закипает раздражение. Женщина рядом с ним устало прикрывает глаза и едва заметно качает головой.

— Киан, хватит.

Он даже не смотрит в её сторону.

Значит, Киан. Имя подходит ему так же хорошо, как раздражающее выражение лица.

— Меня зовут Рэйчел. Мы из поселения к северу отсюда. У нас есть укрепления, чистая вода, теплицы и люди, которые умеют лечить не только синяки. Мы предлагаем вам поехать с нами, осмотреться и самим решить, хотите ли вы остаться.

— Далеко отсюда? — спрашивает Дэн.

Рэйчел кивает в сторону машины.

— На колёсах к вечеру доберётесь. Пешком — дня два, если не станете часто останавливаться и не придётся обходить заражённых.

Он ненадолго задумывается, не опуская ружья.

— И вы просто приводите туда всех, кого находите?

— Не всех, —отвечает Рэйчел. — Только тех, кто ещё способен жить рядом с другими людьми.

От слов про поселение внутри что-то дрожит, но почти сразу перед глазами возникает Аарон.

— Нет.

Рэйчел не спорит.

— Вы хотя бы выслушайте.

— Я уже услышала. Нам здесь нормально.

Киан обводит взглядом заколоченные окна и заросший двор.

— Видно.

— Тебя что-то не устраивает?

— Меня — ничего. Можешь хоть до старости сидеть за этим забором и разговаривать с белками.

— Они приятнее тебя.

На этот раз он даже не пытается скрыть улыбку, и это почему-то злит ещё сильнее.

Дэн касается моего локтя, напоминая, что сейчас не лучшее время выяснять отношения с вооружённым незнакомцем.

— Мэй, — тихо произносит он, не сводя глаз с людей за калиткой. — Соглашаться никто не заставляет. Но узнать, что у них там, не помешает.

— Хочешь поехать с ними?

— Я хочу понимать, какие у нас есть варианты.

Он говорит это спокойно, без упрёка, и от этого возразить оказывается сложнее.

— Почему вы вообще забираете людей? —спрашивает Дэн, снова обращаясь к Рэйчел.

Она отвечает не сразу. Коротко переглядывается с Кианом, а затем снова смотрит на нас.

— Потому что поодиночке долго не живут. Нам нужны люди. Всё просто.

— И что потом?

— Потом каждый решает сам. Хочет — остаётся. Хочет — уходит.

Киан тихо хмыкает.

— Хотя второе случается редко.

Я бросаю на него раздражённый взгляд, но он уже снова молчит.

— А оружие? —продолжает Дэн. — Его тоже каждый решает сам — оставить, или вы забираете у ворот?

— На входе сдаёте, внутри оружие только у охраны, — отвечает Рэйчел. — Никто не станет пускать вооружённых незнакомцев за стены.

Дэн едва заметно хмурится. Похоже, этот ответ нравится ему не больше, чем мне.

Рэйчел продолжает:

— Скоро этот район станет гораздо опаснее. Заражённых становится всё больше, запасы заканчиваются. Вы и сами это знаете.

Конечно, знаем. Соседние дома давно опустели. За водой приходится уходить всё дальше, а большие группы заражённых всё чаще появляются на улицах, по которым ещё недавно можно было пройти без особого риска.

Я перевожу взгляд на Дэна. Он не отвечает сразу. Смотрит на укреплённые окна, на запасы возле стены, потом на карту в руках Киана, будто впервые оценивает наш дом не как убежище, а как место, которое однажды перестанет нас защищать.

— Я бы поехал, — говорит он наконец. — Здесь становится опаснее с каждым месяцем, а мы всё равно живём от одной вылазки за водой до другой. Я не доверяю им, но хочу хотя бы увидеть, что находится за стенами.

Я смотрю на него, не скрывая удивления. Всё это время мне казалось, что он ждёт моего решения, потому что сам не знает, чего хочет. Оказывается, Дэн уже всё решил. Просто не собирался решать за меня.

— Но давай решим вместе. Я не хочу ни уговаривать тебя, ни оставаться только потому, что ты боишься ехать.

От этих слов легче не становится. Теперь отказ означает не просто остаться в знакомом доме, а попросить Дэна остаться здесь ради меня, хотя сам он выбрал бы другое.

Я снова смотрю на Киана и Рэйчел. Согласиться сейчас — значит доверить наши жизни незнакомцам. Отказаться навсегда я тоже больше не могу.

— Мы не поедем, —повторяю я уже спокойнее.

Рэйчел лишь кивает, будто именно такого ответа и ожидала. Киан ещё какое-то время молча смотрит на меня.

— Ваш выбор, — наконец говорит он. — Только, когда передумаете, не рассчитывайте, что мы снова случайно окажемся рядом.

Он достаёт из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, подходит к калитке и просовывает его между прутьями.

Дэн остаётся на месте, а я подхожу ближе, забираю лист и возвращаюсь к нему. Развернув его, узнаю очертания города и ближайших населённых пунктов. Передо мной карта. Некоторые дороги и города обведены, а к северу от нас Киан ставит крест и подписывает рядом: «Северные ворота».

Дэн заглядывает мне через плечо, внимательно изучая проложенный маршрут.

— Там круглосуточно дежурит патруль, —говорит Рэйчел. — Покажете им карту и назовёте моё имя.

Рэйчел уже собирается уходить, когда один из мужчин, всё это время стоявший возле пикапа, подходит к калитке с небольшим деревянным ящиком. Молча ставит его на землю, снимает крышку и делает шаг назад.

До меня сразу доносится запах свежего хлеба. Настоящего. Тёплого. Я замираю.

Рядом с небольшой буханкой лежат несколько яблок, пучок зелёного лука и несколько картофелин, ещё покрытых тонким слоем подсохшей земли. Самые обычные продукты, но за последний год я почти забыла, как они должны выглядеть.

Мы слишком долго живём консервами, крупами и тем, что удаётся найти в заброшенных домах. Свежий хлеб кажется чем-то почти невозможным.

— Это вам, — спокойно говорит Рэйчел. — Не подарок. Просто еда.

Я молча смотрю на ящик.

Где-то существует место, где люди не только выживают. Они выращивают овощи. Пекут хлеб. Значит, там есть поля. Теплицы. Печи. Люди, которые думают не только о том, как дожить до следующего дня. Эта мысль пугает почти так же сильно, как притягивает.

— Это ничего не меняет, — наконец говорю я.

— Мы знаем, —отвечает Рэйчел.

Они молча разворачиваются и идут к пикапу. Только у самой машины Киан останавливается и говорит, не оборачиваясь:

— Хлеб лучше съесть сегодня. Завтра он уже будет не таким вкусным.

После этих слов он садится в машину. Мгновение спустя двигатель оживает, пикап медленно выезжает на дорогу и вскоре исчезает за поворотом.

Мы с Дэном ещё долго стоим у двери, не решаясь выйти за калитку.

В одной руке у меня карта, в другой — нож.

Первым к ящику подходит Дэн. Он осторожно поднимает ещё тёплую буханку, будто до конца не верит, что она настоящая.

— Пахнет...

Он не договаривает, я и без того понимаю. За последний год мы почти забыли этот запах.

Подойдя ближе, я беру одно из яблок. Гладкая кожица оказывается прохладной, а на боку ещё сохраняется крошечное зелёное пятнышко,. Именно оно почему-то убеждает меня, что яблоко настоящее.

— Думаешь, они не соврали? — тихо спрашиваю я, глядя на карту.

— Насчёт чего?

— Насчёт поселения.

Дэн переводит взгляд на дорогу, где уже исчез пикап.

— Машина ведь была.

Возразить нечего. Где-то к северу действительно могут жить люди, которые не роются в чужих домах в поисках последней банки консервов. Люди, которые выращивают еду, пекут хлеб и строят планы дальше, чем на завтрашний день.

Я ловлю себя на мысли, что впервые за очень долгое время думаю не о том, как удержать этот дом, а о том, что находится за пределами знакомых улиц.

И знает ли кто-нибудь там имя Кайлы.

***

Карта так и остаётся лежать на кухонном столе.

Никто из нас не говорит о ней вслух. Иногда я замечаю, как Дэн ненадолго задерживает на ней взгляд, проходя мимо, но уже через секунду спокойно возвращается к своим делам, словно её вообще не существует. Я веду себя точно так же. Каждый день убеждаю себя, что мы уже приняли решение и возвращаться к этому разговору бессмысленно, но всё равно ловлю себя на том, что разглаживаю загнувшийся уголок бумаги, накрывая на стол или убирая после ужина.

Хлеб заканчивается быстро. Яблоки тоже.

Когда на дне ящика остаётся только картошка, мне вдруг становится удивительно грустно. Дело даже не в еде. Просто вместе с ней исчезает последнее доказательство того, что где-то совсем рядом люди не просто выживают. Они продолжают жить.

С тех пор я всё чаще прислушиваюсь к улице. Проходя мимо окна, невольно выглядываю наружу, сама не понимая, чего жду. Иногда кажется, что вот сейчас снова услышу двигатель того самого пикапа или увижу знакомые силуэты, но улица остаётся такой же пустой, как и прежде. Лишь изредка между домами медленно проходят заражённые, а ветер гоняет по дороге прошлогодние листья и обрывки газет, давно потерявших всякий смысл.

Наверное, именно тогда я впервые всерьёз задумываюсь о том, что за целый год мы почти перестали жить. Мы научились защищать дом, добывать еду, обходить заражённых и пережидать опасность, но всё это время лишь откладываем жизнь на потом.

Когда-нибудь мы обязательно отправимся искать Кайлу.

Когда-нибудь выберемся из этого района.

Когда-нибудь узнаем, что осталось от мира за пределами знакомых улиц.

Только это «когда-нибудь» с каждым днём становится всё больше похоже на «никогда».

В тот вечер Дэн молча складывает карту пополам и убирает её в верхний ящик кухонного стола.

Я ничего не говорю. Наверное, потому что понимаю: он прячет её не от меня, а от нас обоих.

Проходит ещё несколько дней.

Заражённых в районе становится всё больше. Такое уже случалось и раньше. Иногда они по нескольку дней бесцельно бродят по улицам, а потом так же неожиданно исчезают. Мы просто реже выходим из дома, надеясь, что через день-другой всё снова станет как прежде.

Но не в этот раз.

Каждое утро я замечаю новых. Сначала несколько человек появляются на соседней улице. Потом десяток медленно проходит мимо нашего дома. Через пару дней они уже не исчезают. Одни уходят, другие приходят им на смену, и постепенно возникает странное ощущение, будто весь город куда-то движется.

— Ты тоже это заметил? — спрашиваю я однажды, стоя у окна.

Дэн молча кивает.

— Они идут в одну сторону.

Я перевожу взгляд на ближайших заражённых.

Он прав. Все они движутся в одном направлении. Медленно. Не торопясь.

Утром Дэн решает забраться на крышу, чтобы осмотреть район сверху. Через несколько минут я поднимаюсь следом, подхожу к самому краю и замираю.

До самого горизонта тянется живая река. Только это уже не люди.

Тысячи заражённых заполняют улицы. Они выходят из переулков, дворов, соседних кварталов и все, как один, движутся в одном направлении. С такого расстояния почти невозможно различить лица. Они сливаются в бесконечный серый поток, текущий через город. Со временем заражённых начинает выдавать не только их поведение. Они всё сильнее пахнут.

Сначала заражённые пахнут как обычные люди, которые слишком долго не мылись. Потом к поту, грязной одежде и застоявшемуся запаху тела постепенно примешивается что-то ещё — тяжёлое, сладковатое и настолько густое, что его хочется не вдыхать, а переждать.

Иногда именно запах предупреждает об опасности раньше, чем взгляд.

Я никогда не видела столько заражённых. Наверное, никто из нас не видел.

— Господи... — тихо выдыхаю я.

Дэн долго молчит, продолжая смотреть вдаль. Потом наконец произносит:

— Если они свернут сюда...

Договаривать ему не приходится.

Я и без этого понимаю, чем всё закончится. Наш дом выдерживает одиночек. Выдерживает десятки. Но если этот поток дойдёт до нашей улицы, никакие заколоченные окна и двери уже не помогут.

***

Мы больше не выходим из дома.

Часы тянутся один за другим. Я то подхожу к окну, то снова отступаю, но вижу одно и то же. Заражённые продолжают идти. Они заполняют улицы, проходят мимо соседних домов и исчезают за перекрёстком, а вскоре их место занимают новые.

К вечеру мне начинает казаться, что этот поток никогда не закончится.

Ночью я почти не сплю. Просыпаюсь от каждого шороха и снова слежу за ними через окно. Даже в темноте между домами продолжают двигаться силуэты. Медленно. Не останавливаясь. Будто весь город куда-то идёт.

Только под утро я наконец признаю то, от чего весь день пытаюсь отмахнуться. Дом больше не может нас защитить.

***

Утром мы завтракаем молча. Дэн сидит напротив и время от времени поглядывает в окно, а я лишь ковыряю еду вилкой. Мы оба понимаем, что разговор неизбежен, но продолжаем тянуть, словно решение может появиться само и избавить нас от необходимости произносить его вслух.

В конце концов я поднимаюсь из-за стола, выдвигаю верхний ящик и достаю карту.

Дэн следит за мной взглядом, но ничего не говорит.

Я разворачиваю лист, разглаживаю ладонью сгибы и снова смотрю на отмеченную дорогу.

— Думаешь, пора? — тихо спрашивает он.

Я не отвечаю сразу. Взгляд скользит по кухне, и вдруг всё вокруг кажется непривычно важным: стол, за которым мы ужинаем каждый вечер, заколоченное окно, старое кресло в гостиной, лестница, на которой я столько раз сижу, дожидаясь возвращения Дэна.

За этот год дом незаметно стал частью нашей жизни. Наверное, именно поэтому так трудно признать, что теперь нам придётся его оставить.

— Нет, — наконец говорю я. — Не думаю.

Дэн вопросительно смотрит на меня.

— Я знаю.

На несколько секунд в кухне становится совсем тихо. Над столом висят старые настенные часы. Они давно остановились, но мы почему-то так и не сняли их со стены.

— Если останемся, рано или поздно они свернут сюда, — продолжаю я.

Дэн медленно кивает. Возражать ему нечего. Я складываю карту и оставляю её на столе.

— Значит, собираемся.

Слова звучат тяжелее, чем я ожидаю. Не потому, что впереди снова неизвестность. Впервые за целый год нам предстоит оставить место, которое успело стать домом.

Мы не торопимся. До вечера ещё раз перебираем рюкзаки, откладываем всё, что добавляет лишний вес, пересчитываем патроны и долго спорим о том, какие инструменты действительно понадобятся в дороге. В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что мы собираемся почти так же спокойно, как когда-то перед обычной поездкой за город.

Только теперь никто из нас не знает, вернёмся ли мы сюда когда-нибудь.

***

Мы успеваем пройти всего несколько кварталов. Первые заражённые даже не обращают на нас внимания. Они медленно бредут по улице вместе с остальными, иногда сталкиваются друг с другом и продолжают свой бесконечный путь на север. Мы держимся ближе к домам, стараемся не шуметь и постепенно начинаем верить, что сумеем выбраться из района незамеченными.

Всё заканчивается у старого металлического забора.

Когда я перелезаю через него, рюкзак цепляется за торчащий кусок арматуры. Я резко дёргаю его на себя, и металл с противным скрежетом проходится по ограде. Звук совсем короткий, но в наступившей тишине кажется оглушительным.

Мы с Дэном одновременно замираем, и где-то совсем рядом раздаётся знакомый хрип.

Потом ещё один. Я медленно поворачиваю голову.

Ближайший заражённый останавливается посреди улицы. Несколько секунд он неподвижно стоит, будто прислушиваясь, а затем медленно поворачивается в нашу сторону. Следом начинают останавливаться остальные.

— Бежим, — тихо говорит Дэн.

Повторять дважды не приходится. Мы срываемся с места.

Сначала кажется, что у нас есть шанс. Заражённые не бегут, но их слишком много. Они выходят из переулков, появляются между домами, перелезают через заборы и один за другим вливаются в бесконечный поток, будто сам город выпускает их нам навстречу.

Дэн несколько раз задерживается всего на мгновение, расчищая дорогу. Топор с глухим хрустом врезается в голову одному заражённому, потом другому, но на их месте сразу появляются новые. Мы сворачиваем через чей-то двор, перелезаем ещё один забор, пробегаем через распахнутую настежь калитку и выскакиваем на соседнюю улицу.

Но легче не становится. Навстречу уже движется ещё одна группа заражённых.

Я рвусь между брошенными машинами, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В следующий миг чьи-то ледяные пальцы цепляются за мой рюкзак. Я дёргаюсь вперёд, лямка натягивается до предела, жалобно трещит и рвётся. Позади с грохотом переворачивается мусорный контейнер, катится по дороге и ударяется о старую машину. Хрипов сразу становится больше.

Мы почти добегаем до перекрёстка, когда Дэн вдруг оступается. Всё происходит за одно мгновение: нога проваливается между расколотыми плитами, он теряет равновесие и тяжело падает на асфальт. Я успеваю сделать ещё несколько шагов, прежде чем понимаю, что бегу одна.

Я оборачиваюсь: заражённый уже навалился на Дэна всем телом. Тот успевает выставить руки, удерживая его за плечи, но мертвец продолжает давить сверху. Его лицо оказывается совсем рядом, рот судорожно открывается и закрывается, а зубы со щелчком смыкаются в нескольких сантиметрах от шеи. Дэн изо всех сил пытается столкнуть его с себя, но тот словно не чувствует ни собственного веса, ни ударов.

Я бросаюсь обратно и со всей силы бью топором. Лезвие входит в плечо — слишком низко. Заражённый лишь дёргается и ещё сильнее наваливается на Дэна. Я обеими руками рву топор на себя, но он намертво застревает в кости.

На одно короткое мгновение всё вокруг исчезает. Я вижу только раскрытую пасть, которая с каждым рывком оказывается всё ближе к его шее. Почему-то именно сейчас вспоминаются фильмы и книги про зомби, которые когда-то казались нелепой выдумкой. Во всех всё было одинаково: один укус — и человек становился таким же. Иногда хватало даже глубокой царапины. Тогда это были чужие истории. Сейчас я готова поверить во что угодно, лишь бы только эта пасть не сомкнулась на шее Дэна.

Я отпускаю топор и почти на ощупь хватаю лежащий рядом лом. Первый удар приходится в висок. Заражённый дёргает головой, но не отпускает Дэна. Второй оказывается сильнее. Слышится сухой треск, однако он всё ещё тянется вперёд. Кажется, в этот момент я перестаю понимать, что делаю. Просто бью снова и снова, пока лом наконец не проламывает череп, а тяжёлое тело не обмякает и не сползает на асфальт.

Я остаюсь стоять над ним, тяжело дыша. Лом дрожит в руках, кровь медленно стекает по металлу на мои пальцы, а перед глазами остаётся его лицо. Бледное. Изуродованное. Но человеческое.