– Вот черт, а?.. – пробормотал он, чтобы как-то выразить обуревавшее его замешательство. Росанна, похоже, представила отцу его, главного виновника случившегося, в лучезарном ореоле героя. От этого было не на шутку конфузно…
Постояв у стола, Пеппо неуверенно стянул с принесенной лавочником корзины покрывавшее ее полотно и запустил руку внутрь. Сыр, кусок окорока, пирожки, несколько бутылок вина, фрукты. Губы невольно дрогнули улыбкой. Подросток не помнил, садился ли он когда-нибудь за стол, на котором было бы столько снеди одновременно.
А знаете, господа, все как-то утрясется. Попорченная шкура заживет, это уже проверено. Если бы неведомый хозяин плаща желал Пеппо зла, то уже мог бы его причинить. А ведь оружейник снова стоял у самого порога. И снова успел увернуться от падающего топора. Поэтому… нужно просто позвать на ужин Алонсо.
* * *
Отец Руджеро отложил перо и встал, чтобы закрыть ставни. Темнело, и с каналов неслись сырая прохлада и докучливая мошкара. Еще несколько документов, и он закончит на сегодня.
После гибели брата Ачиля прошло уже несколько дней, и доминиканца не отпускали размышления об этом неожиданном происшествии. Хотя Руджеро редко бывал искренен с другими, с самим собой он старался не хитрить. И прекрасно понимал, что пылкая сцена негодования в библиотеке была скорее плодом растерянности, нежели подлинного потрясения. Доминиканец всегда ценил брата Ачиля за хладнокровие и исполнительность, но, надо признать, этот человек вызывал у него содрогание.
Стоило подумать и о странной откровенности полковника. В том разговоре он недвусмысленно дал понять, что готов к войне. Господи… Будто Руджеро сейчас до него.
Доминиканец вздохнул и вернулся за стол, на котором горел многорогий шандал. Все это требовало времени на раздумья и ответные шаги. А времени не было. После смерти помощника все дела, находящиеся в его ведении, переместились на стол Руджеро.
Дела. Очередные бесстыдные требования, наглое попрошайничество и злобные пасквили. Сбор сливок на помоях человеческих душ…
Монах снова вздохнул и взялся за следующий лист в стопе. Конечно, снова донос. Да еще от кого. От монахини из госпиталя Святого Франциска. Куда катится мир, черт бы его подрал? Уже сами церковники затеяли строчить кляузы друг на друга. Чего же ожидать от мирян?
Руджеро потер пальцами веки, отхлебнул тепловатой воды прямо из стоящего на столе кувшина и снова принялся за чтение.
Безлико-аккуратный угловатый почерк, каждая буква отдельно. Так пишут люди, поздно научившиеся грамоте.
«Припадая к стопам Господа нашего, я алкаю справедливости и защиты от происков Прелукавого Отца лжи и порока, что хитростию и превеликим лицемерием проложил кривой путь в самое сердце нашего милосердного пристанища…»
Какие слова, Пресвятая Дева! Ни единой помарки, строки четкие и прямые, будто струны лютни. Любопытно, сколько казенной бумаги эта особа извела на черновики? Еще одна россыпь цветисто-благочестивых фраз. А вот автор наконец переходит к делу:
«Едва месяц минул с того несчастного дня, как некий отрок постучал в двери госпиталя, дабы посетить тяжело хворого солдата и подать ему милостыню…»
Так, сумасшедший калека сначала жрет принесенное ему угощение, а потом поливает дарителя площадной бранью. Весьма человеческий поступок. Быть неблагодарным скотом – это почти так же обычно, как иметь десять пальцев. Девочка-прислужница помогает посетителю выйти из этого приюта для умалишенных. Что?
Руджеро едва не вздрогнул, но тут же досадливо потянулся за кувшином. Паренек-посетитель, оказывается, слеп. Он совсем помешался на этих слепых, словно мало их в несчастной старой Венеции.
Однако пасквиль был красноречив и написан с таким чувством, что доминиканец не без интереса продолжил чтение.
Вскоре он понял, из-за чего сочинительница доноса затеяла столь длинную преамбулу и чего она, собственно, добивается.
Главу госпиталя весьма хорошо знали в церковных кругах. Аббатиса была едва ли не единственной особой, облеченной крупным духовным саном, кого Руджеро искренне уважал, несмотря на свои тщательно скрываемые взгляды. Мать Доротея неоднократно свидетельствовала на судах инквизиции и потрясла доминиканца кристальной порядочностью и умением смотреть на поступки людей без повязки клерикального ханжества на глазах. Итак, нашелся наконец кто-то, кого перестала устраивать власть этой женщины…
«Недрогнувшей рукой передала юную и мятущуюся душу девицы в похотливые лапы беспутного юнца».
Руджеро закатил глаза. Ну конечно, где ж еще заниматься развратом, как не в церковном саду у всех на глазах? Настоящие похотливые мерзавцы именно там и выбирают себе жертв. Доминиканец в третий раз потянулся за стремительно пустеющим кувшином… как вдруг ручка выскользнула из его пальцев и глиняные черепки в каскаде капель с гулким дребезгом разлетелись по полу.
«…Смею утверждать, что сей скорбный зрением юнец, именуемый Джузеппе, есть не кто иной, как сам Сатана в лживой личине благолепной юности».
Монах вскочил. Джузеппе. Слепой юнец. Неужели это снова совпадение? Или неуловимый мальчишка все это время был в двух шагах? Брат Ачиль клялся, что по сей день не нашел никаких следов. Что все попытки отыскать Гамальяно разбиваются о какие-то новые выходки изворотливого слепого прощелыги и даже слежка за шотландцем оказалась бесполезной. Он не мог пропустить это имя, только не он! Или же просто не успел добраться до этого пасквиля?
Доминиканец снова сел и вцепился в донос. Ну, брат Ачиль теперь может и подождать, а уж Руджеро-то не оплошает.
Он читал все дальше и дальше. О девице, что дерзила наставницам, подученная искусителем. О странной благосклонности матери Доротеи к бесстыжему юнцу. А вот целый лист, посвященный единственной встрече мальчишки с прислужницей. Зачем так подробно?
Руджеро придвинулся ближе к шандалу и погрузился в липко-высокопарные строки. Но, прочтя не больше трети, вдруг сдвинул брови, и его хмурое лицо приобрело выражение растерянности…
Монах опустил лист и прижал пальцы к векам, будто унимая боль в усталых глазах. Снова нерешительно взялся за донос и отчего-то опять начал сначала. Дочитал до середины и отложил пасквиль на стол. Встал, отирая лоб, подошел к окну… и, рванувшись назад, схватил лист, сминая края, и впился взглядом в текст.
Слово за словом, фраза за фразой. Он перечитывал абзацы, бросая на середине, мечась от начала к концу, точно боясь, что написанное выше исчезнет, как только он опустит глаза к следующей строке. Водил пальцами по буквам, будто малограмотный лавочник, опасающийся, что его обсчитали. Бормотал вслух обрывки фраз, чувствуя, как сердце стучит все громче, заполняя собой грудь.
Здесь не было ни слова вымысла. Он знал. Он прочел слишком много таких кляуз. Эта узколобая святоша не сумела бы выдумать ничего подобного, да и сбиться со своего велеречивого стиля на странный лоскутный говор Гамальяно и простодушие шестнадцатилетней девочки она бы не смогла. Здесь все было правдой. Все до последней буквы.
Сердце перестало умещаться в груди и стремительно застучало в горле. Руки мелко задрожали, и Руджеро ощутил, что лоб сдавливает горячая полоса, словно палач надел на него раскаленный обруч. Он бросил пасквиль и оперся одной рукой о шершавое дерево стола, бестолково отирая с лица пот такой же влажной ладонью.
Он знал, что однажды Небеса откликнутся. Он верил в это, он был убежден, и, конечно, его не обманули. Доминиканец медленно выпрямился и двинулся к распятию, над которым трепетал огонь лампады. Упал на колени и ударился лбом о холодные плиты пола.
– Благодарю тебя… – пробормотал он. – Я столько лет блуждал впотьмах. Я шарил руками во мраке. Я сослепу давил ногами цветы на обочинах тропинки. А ты все равно не бросил меня, все равно простил, хоть я и был самонадеянным идиотом. Наконец-то я тебя понял. Я так виноват перед тобой… Но я все исправлю, клянусь. Только верь мне. Еще совсем недолго верь мне, умоляю.
…Свечи догорели на столе. Тускло тлел очаг. Отец Руджеро обессиленно сидел на каменном полу под распятием, и лицо его было мокро от слез.
Гулко пробили часы на Сан-Джакометто. Доминиканец вздрогнул. Поднялся с пола и вернулся к столу.
Завтра. Завтра он разберется окончательно. И тогда все встанет на свои места.
Выходя из кабинета, отец Руджеро взял со стола донос, смял и бросил в камин.
Глава 9
Гроссбух и ласточка
Паолина перевернула страницу и потерла глаза: от самых бровей вверх по лбу колкими лучиками разбегалась боль. Пожалуй, сестра Юлиана была права: читать в полутьме тощей свечи – дурацкая затея. Но фолиант был так неумолимо толст, что Паолине казалось, она никогда не осилит его даже до половины, а днем времени на чтение почти не оставалось. Желтые страницы пестрели мудреными рисунками и длинными пояснениями к ним. Меж страниц попадались рукописные заметки сестры Юлианы. Они были куда понятней, но разум все еще отказывался упорядоченно вмещать такую массу сведений. Каждый перевернутый лист был победой.
Девушка встряхнула головой и снова склонилась над книгой. Всю страницу занимало изображение человеческого скелета в забавной и неестественной позе. Паолина нахмурилась и зашевелила губами, пересчитывая кости в кисти руки. Надо же… Ей прежде и в голову не приходило, что ее собственная рука собрана, будто бисерная вышивка, из стольких частей. Несколько раз медленно сжала кулак, следя, как струны сухожилий мягко ходят под кожей. Затем придвинула свечу ближе к книге и погрузилась в рукописный текст заметок, то и дело переводя глаза на рисунок и беззвучно бормоча.
…С той безумной среды прошло уже почти две недели, и первые дни Паолина провела в безмолвном и безысходном оцепенении. Она едва поняла, что случилось, прежде чем ее с воплями впихнули в келью и заперли, словно буйную арестантку. Стряхнув первое ошеломление, она принялась колотить в дверь, но все было тщетно. Лишь два часа спустя в замке снова щелкнул ключ и сестра Фелиция вплыла в келью воспитанницы, храня молчание и полыхая огнедышащим взором.
Далее Паолина стояла на коленях перед наставницей, чувствуя, как слова рушатся, будто булыжники в стоящий на плечах короб: на нее наложена епитимья. Ближайшие три дня она будет сидеть под замком, скудно питаться и неустанно молиться об очищении души. Беспутный же негодяй, осквернивший ее уста, побит камнями и изгнан с позором, дабы ни один слуга Сатаны не посмел более явиться в дом Божий со своими непристойностями.
При упоминании о камнях Паолину прошила ледяная дрожь. Она потупилась, закусывая до крови губу и впиваясь ногтями в ладони. Девушка никогда не любила сестру Фелицию, но на свой лад уважала за терпение, с которым та учила ее грамоте и молитвам. Однако сейчас руки сами чесались по-бабьи расцарапать надменное рыхлое лицо…
Сестра Фелиция еще долго что-то толковала, сыпала на свой обычный манер цитатами из Писания и грозила Паолине всевозможными горестями, которые неизбежно настигают всякую нераскаявшуюся бесстыдницу. Истощив запас цветистых посулов, она размашисто перекрестила девицу и вышла вон, не забыв снова запереть дверь.
Несколько минут Паолина все так же стояла на коленях, мелко дрожа, а потом схватилась за край койки, прижавшись лбом к грубому тюфяку, и забормотала молитву, сумбурно, но так искренне, как редко молилась в этом темном узилище. Слезы градом полились из глаз, и послушница машинально отирала их одеялом, раздирая веки, сглатывала осколки слов и снова бессвязно шептала, то ли умоляя о чем-то, то ли чего-то беспомощно требуя.
Наконец, обессилев, Паолина сползла на пол, переводя дыхание. Сжавшись в комок и натянув на колени рясу, она долго сидела на полу, пытаясь понять, что же произошло там, в саду.
Что за помрачение нашло на всегда сдержанного Пеппо? Он был для нее совершенно непостижим, опутанный целой паутиной каких-то мрачных тайн. Он понимал мир и людей пугающе глубоко и ясно, не в пример прочим, поверхностно глядящим вокруг зрячими глазами. И все равно ей было невероятно спокойно рядом с этим загадочным слепым парнем. Вопреки всякому здравому смыслу в его присутствии чувство одиночества и отверженности отступало, а все тревоги и опасения как-то скрадывались, растворяясь в его неколебимой уверенности.
Откуда взялся вдруг этот шальной нерв, заколотившийся у виска? А потом нахально-грубый поцелуй, будто кошель, на бегу ловко выхваченный из руки.
Паолина вздохнула, стягивая с головы чепец. Всего досаднее было то, что она вовсе не чувствовала себя оскорбленной. Намного больше ее беспокоило сейчас, сильно ли досталось Пеппо и действительно ли в дело пошли камни, или же это одно из извечных преувеличений сестры Фелиции. Что за глупая, безрассудная выходка, пинок по стенке осиного гнезда…