Предчувствие сказки

(Облак без определенного места жительства)

Ну вот, слушай. Жилъ молодецъ на свѣтѣ… А на свѣтѣ все бываетъ.

…Было уже жарковато. Оно, конечно, и хорошо, особенно ночью, спишь себе на скамеечке. Хотя с другой стороны… С какой это? С другой? Эй, к черту двусмысленности, мы же договорились, о'кей? Да. Реальность одна, а двусмысленностей – миллион. Миллиарды… Кажется, уже за пять или больше? Кто-то баил про то. Цыган тот с гитарой в Петровском лесу, Кришна. Сидел перед скульптурами, сшибал денежку. В воскресный день народ шел бойко за лесной тенью. В будние… Будние?.. Буд-ние… Странное слово какое-то… Да, в обыкновенные дни туда не попадешь, это же сельхозакадемия…

Там в войну был госпиталь? Ну да, и как раз туда и доставили деда-летчика, сбитого где-то над болотами под Белым… белым… белый… Белый.

Да… и вот на реплику о шедшем народе Кришна и отозвался сообщением… мол… да какое повалил, если представить в целом население… в планетарном масштабе. Сколько-то миллиардов… У него, видно, буйная фантазия. Если бы эти миллиарды кинули в его шляпу хотя бы по одному рублю… или даже по одному центу… динару… А в зубах у него сверкало золото… Золотые динары в зубах… Почему динары?.. Чья это валюта?

Он силился вспомнить, даже потер лоб, покрытый коростой, темной рукой, поскрябал для убедительности кожу черными растрескавшимися ногтями. Ну хотел убедить самого себя в честности мыслительного процесса.

Но попытка доискаться до истины не удалась.

Не удалась.

Цент – да, понятно, американская валюта. А динар… может, арабская? Или какая-то древняя вообще.

Он теперь почесал всклокоченную бороду… как будто мысль можно было наскрести в ней.

Нет, но как?.. Говорится же… это… лучше еврей без бороды, чем борода без еврея.

И что?.. При чем здесь еврей? И… как понять? Чего вообще это такое?..

Он усмехнулся тяжело.

Нет, забавно все-таки, это присказка такая у Кочерыжки с Савеловского. Он там ошивается. Сам лысый, как… как – ну Кочерыжка и есть. Выдает себя за жертву Чернобыльской аварии. Может, и жертва, шут его знает. Все мы жертвы. Кто какой аварии. Само человечество – результат космической какой-то аварии. Чего-то там пошло не так… Щелкнуло, рвануло – и на тебе, хомо… хома… хохма, короче, извечная. Парадокс. Ум в теле. Как яйцо в тесте. С живинкой яйцо. Да и тесто…

Так этот Кочерыжка еврей? Ни разу. Отечественная рожа, курносая, сероглазая… Правда, какого цвета волосы, установить нельзя. Ресницы бесцветные. Если бы атомное излучение испытал, то, наверное, и ресницы выпали бы? Или нет?..

Да какая разница, кто он по национальности. Национальность тут у всех едина – бомж. Надо смотреть в глаза правде. Раньше говорили – бич, мол, бывший интеллигентный человек. Хм, интеллигенты… Кочерыжка, Кришна, Матвей с Тимирязевской, Сашка Одноух с Лихоборки… и вся беззубая братия с заплывшими глазками, в чирьях и швах… то бишь вшах. Но и в швах.

Полный швах какой-то.

А бомж… – больной одинокий/ая м/ж. Ну, у ментов: без определенного места жительства.

Но евреев среди них днем с огнем не сыскать. Может, потому Кочерыжка и совал всюду эту присказку. Хотел, чтобы евреем его и почитали… умником… да и еврей – бомж… это… это же катастрофа, сразу сочувствие… обеспечено.

Ага, вот, нащупал: у еврея и борода умная. Даже без самого еврея.

Представил такую бороду, идущую по этому бульвару… по Бескудниковскому, в майской зелени. Или уже июнь начался?.. Жарко-то, как вообще в разгар июля. Но нет, еще на дворе май вроде бы… Или…

Да, хорошо быть евреем. Или эфиопом. Бомжом в Эфиопии. Там всегда тепло… Или вообще… вообще… ну… Эскимосом. Гренландцем. Кто-то об этом мечтал. О Гренландии… Льды, никакой тебе жары… жир не плывет по щекам и яйцам.

А все-то чураются этого… определения… считают себя… так, страдальцами. Мир несправедлив, а мы пострадали. За правду. Человеческую. Каких только философствований не наслушаешься в подворотнях, на берегах Лихоборки, на трубах теплоцентрали. У всякого своя правда. Пять миллиардов – или сколько там? – правд.

А пострадали – да… Кто от родни, родных детей, кто от злых женок, от начальства, ментов, чиновников, риелторов и прочей хтони.

А кто… и по собственному почину.

Ну… то исть… из-за пыланья… этих… как говаривал… говаривало солнце. Мол, и всюду старсти.

Роковые.

Старсти… черт.

Но ведь мозг-то все схватил верно? Хотя язык вот зашалил.

Несоответствие какое-то налицо… Чего несоответствие?

Ну-у… Мышление… Там чего-то…

Чего?

Да б… дь! Разрыв какой-то. Ну, того, что, мол, мысль и слово – едины.

Хэ. Живой эк… эк… в общем, опыт, короче.

Мимо всякие прохожие, молодые, старые. Типа река жизни. Можно и не глядеть, сразу понятно, по запаху, кто прошествовал, одеколоны всякие, помады, духи… эти… потом… отдушки… ну для подмышек… мышек… Так-то мышки мышами пахнут… Отбить мышиный запах… Мышиное во всем определенно есть… мышиная возня… ну и вообще. Цвет жизни…

Что-то запаздывала Рита…

Сердобольная кошатница. Он случайно как-то узрел ее за тем же занятием – кормлением обездоленных, только на четырех лапах, с хвостами. Почему-то она переключилась на него, точнее включила и его в круг одариваемых. Хотя обычно так не бывает. Прикармливают либо людей, либо зверушек. И предпочтение отдают последним. То есть регулярно именно зверушек питают. Ну, самостийные, как говорится, которые сами по себе, не из всяких, там, служб спасения и помощи. Так вот такие и людишкам-бомжишкам помогают, но – по велению сердца, в порыве чел… чело-веко-блюя. Блюбия…

А это происходит нелегулярно. Ре! Гулярно. От случая к случаю…

У меня вообще не происходило… ну, в те времена… допотопные…

Батька как-то поведал историю деревенского потопа…

Тоже скудно им жилось, почти как бомжам, хотя пахали в колхозе. Ну, время послевоенное… А как будто всегда время такое – послевоенное… и надо потуже затянуть пояса, но вот скоро, товарищи-господа, оно наступит – благо, потерпите и скиньтесь. А то ведь коты наступают. Вечный мультфильм… про этого…

Подсасывало под… под… ложечкой. Хм, – под черпаком целым.

Прокатил, шелестя шинами, смуглый доставщик пиццы на велосипеде, бойко тараторя на своем языке, в замызганной желтой одежке, с перепачканным желтым коробом на багажнике. Он провожал его взглядом, сглатывая. Из короба повеяло съестным.

Увы, пожрать всегда хочется. Под черпаком всегда сосет. Но если сесть перед магазином, перед «Перекрестком» в парке этом… Федорова… глазника… там есть скамейки, то рано или поздно какая-нибудь мышка или какой-нибудь мыш вынесет бутылку кефира и булку. Но там охранники могут шугануть. Суки.

Тут, на бульваре, ошиваться лушче… Лучше.

Вон идет мамаша в хиждабе… Хиж… От голода все путается. Слова забываются. И когда забудешь последнее слово… Вот тогда и наступит молчание. И кайф полный. Монахи принимали обеты… молчали… А на самом деле говорили и говорили без умолку: думая. А надо прекратить думать. Чтоб и в мозгу ничего не… не шуршало. Как шины доставщика пиццы.

…Проехал еще один, слушая громкую музыку своих гор… Памира, наверное… или Гиндукуша! Ого. Но… где это?.. Черт знает… Тянь-Шань вернее.

Нету Риты, Риточки кареглазки. Со свежими пампушками, сыром и бутылкой зеленого холодного чая.

Пойти к Федорову?.. Ну к «Перекрёстку»?.. Неплохо дрыхнуть возле памятника этому оф… оф… глазнику, короче. Там сны особые… оптика меняется как будто. Да какие сны… Всюду одинаковы: муть и сумбур. Сумбур… вместо музыки.

Ладно, надо топать в этот парк. К Федорову, так к Федорову.

Встал и поплелся по бульвару, чувствуя свой запах… ну еще не мочи, как почти все ссыкуны воняют, но… да… Облако в штанах. Облако пота и грязной одежды. Как вас звать, уважаемый? Облако, хе-хе. И фамилия Облаков. Облак Облакович Облаков. ООО. Обнуление полное.

Я чувствую себя не в своих шта-а-на-а-х…[1] Пел кто-то когда-то… где-то.

Ну что ты смотришь, милая, так брезгливо?.. Да, Облак ползет. Да, морда лица скукоженная, заросшая. Да, штиблеты стоптанные… Ну так даже железные башмаки люди изнашивали. У кого-то видел на помывке тогда наколки на икрах – «Они устали». Это факт, утомились. И на груди надо бы такую же вколотить надпись, напротив сердца. И на лбу. И… везде. Все-таки… человек какой-то почти пер… пер… пет… мобиль… вечный двигатель. Перпетмобиль. Тем более если правду говорят во-цер-кровленные… и не во-це-ркровленные… ну, там, шаманы́ разные. Оболочку скинул и погнал далее. По мирам.

Да-с, мадам, Облак тащится… а он может и спеть. Как тогда Кришне в Петровском лесу. У того глаза из орбит. И, умелец, сразу начал и подыгрывать, подбирать… Хотя он такого отродясь не слыхивал. И народ рты поразевал. Зашуршали купюры. Цыган потом умолял сколотить дуэт. Какое там!.. Это так… с чарочки раздухарился… Голоса уже совсем нет. На лавочках подмерз голос. На жизненных ветрах ослаб. Но Кришна верно уловил главное – настрой… дыхание столетий. На то он и цыган, прирожденный музыкант и конокрад…

Отец ехал-ехал на кобыле… ехал… Часто эта его история вспоминается. С нее все и началось – как будто вся жизнь отца, а потом и его, сына. Как будто отец запев подхватил и ему передал. Запев у той бабы какой-то… как ее… Это была последняя могиканша.

Сейчас бы неплохо встретить Кришну. Он не только гитарный виртуоз, но и ловкий психолог… вылитый доктор Юг… Погоди… Карл… Карл? Карл Юг?.. Или… Север? Или… этот с сигарой-то… Однажды наблюдал, как Кришна раскручивал парочку пенсионеров: рыженькую, по виду училку, с кукешкой на голове, и бородатенького, по виду… ну ей под стать. И Кришна из подворотни выкатился к ним под ноги, как колобок, и затараторил, что от всех ушел, все его обманули, наниматель не расплатился, пнул, до дому далеко, куда деваться, неизвестно, есть нечего, все нос воротят, мол, а, черный, но разве черный – не человек? Вон Кришна с Индии синим вообще был, фиолетовым. Так что он, не человек? Даже божество! Совсем народ обозлился и ополоумел, жиром затек, забыл равенство и братство и заветы Иисуса Христа. Где эти христиане? А церкви вон растут, как грибы. И в их тени бедняков никто не замечает, ведь бедняк – это тот, кто в беде? Бедняк ваша церква!

И вот нес он такую пургу-околесицу, сверкая глазами, а те пенсионеры, пензии, как их молодые называют, только кивали, соглашаясь. Но сказали, что денег у них, ну живых, бумажных, увы, нету. А Кришна: да нэ, нэ, нэ!

Еще бы чуть и запел бы: ай-на-нэ, опа! Опа! Но не запел. Говорит, мне денег не нужно! Мне бы – покушать. Пензии сразу: а пожалуйста, сейчас мы вам купим хлебушка, того-сего – и к магазину. И Кришна с ними. Чтобы чутко контролировать и руководить покупками. Через минут десять вышли. У пензий лица такие немного озадаченно-растерянные. Цыган с пакетом. Бурно изъявляет свои благодарные и благородные чувства… Чувство благородной благодарности… солидарности… Мы с вами одной, мол, крови. Ай-на-нэ! Опа! Опа! Жмет руку пензии с бородкой, кланяется пензии с кукешкой и – в подворотню к Облаку.

Ко мне, значит.

Отходят подальше, во дворик, на скамейке снедь достает из пакета: высокосортная сыровяленая колбаса, две с половиной тыщи за кг, сыр Джерри, что ли, какой-то… или… в общем, с розмарином, почти три тыщи за кг, ну сыр и колбаса, конечно, не килограммы, а так, граммов по триста, двести пятьдесят, потом хлеб, шоколад, зелень, и – опа! Бонус – спрей для мышек. За четыреста двадцать рублей. Я им, говорит Кришна, грю, надо, надо спрей, а то народ как от зачумленного шарахается, мужичок вроде чего-то заблеял, э-э-э, дескать, мы и себе такого не дозволяем, но я настоял. Ай-на-нэ, ай-на-нэ, опа! Опа! Давай, старче, хавай. Есть еще на свете христиане и дураки. И Кришна!

Похавали. Вкусно. Цыган говорит, а теперь давай, распахивай свой смокинг. Ну куртку… джинсовую… когда-то синюю… а сейчас изрядно потемневшую… как туча. Был Облак, стал Туча. Да под курткой еще типа джемпера что-то, там дальше рубашка… футболка… не доберешься до мышек. И Кришна сам ему щедро спрыснул мышки.

Ну и вонь же поднялась… Потом прохожие оглядывались. Что за парфюмер ползет… этот… тот… француз… чудовище. Хе-хе.

Сейчас он шаркал подметками и тоже вонял, но не парфюмом. Да и что? Такими нас создал Господь, как говаривала матушка при различных проявлениях природы в человеке. Ну, там, икоте или чихе.

А мы только и занимаемся тем, что маскируем природу. Чем и отличаются бомжи от остальных: они уже не маскируются. Уже плевать. Нет зубов, глаз затек, ширинка расстегнулась, грязные ногти… Так что ж, зубы так устроены, что рано или поздно выщелкиваются, как орехи из скорлупы. У Толстого к тридцати годам во рту было два, что ли, зуба. Или три. Может, четыре… Не больше. Граф-бомж. У него была склонность к бомжеванию. Определенно. Тогда бы его и не отлучили от церкви. Какой спрос с бомжа, бомж – почти Васька Блаженный, отлучить или храм его имени возвести? Толстому-то храм и соорудили, храм культуры… или как это сказать? В культуре?.. Самого Льва Николаича от такого определения определенно стошнило б, ага, хы-хы.

Впереди что-то происходило. Он приостановился. Какие-то женщины, мужики… Что-то обсуждают. Стоят как-то странно – кру́гом на лужайке у тротуара… Дальше дерево все белое… Цветет. Значит, еще май? Или уже не май?..

Приостановился. Надо присмотреться. А вон скамейка. Пошел и сел, потом как бы ненароком взглянул. Ну, чего там у вас?

Какие-то… тары-бары… типа… типа дебаты. Две бабенки, одна помоложе, в брючках и кофточке кофейных, солнцезащитные очки задраны на лоб; другая постарше. В белой куртке, зеленой юбке, с сумкой. Три мужика, один пензий, другой – быковатый, средних лет, третий сверкает лысиной.

Да чего они там судят-рядят?

Молодая куда-то названивает. Нет, надо перейти на скамейку поближе. Перешел. И услышал, как эта молодая горячо убеждает кого-то срочно приехать и спасти всех от перегрева, автомобилей, бродячих собак и кошек, и даже от ворон.

Что за… сумбур вместо музыки.

Черт, какая-то околесица. Или точно уже она перегрелась?

И в этой какофонии вдруг слышны какие-то такие звуки… гоготанье такое. Гусиное вроде? Или… Бабенка постарше растопыривает руки и идет, идет по лужайке, останавливается. Улыбается. Зубы у нее слепят, как и ее белая куртка. Завитушки, короткие каштановые волосы. Озирается. И тут он, ну я, в общем, Облак этот, узнает Риту. Рита и есть. Кареглазка. Уйти, что ли… Но она уже его заметила. Машет ладошкой. Приветствует. Белозубо улыбается. Интересно, свои у нее, природные зубы? Он стаскивает короткополую шляпу, матерчатую, не фетровую, какие любил носить тесть Тихон Аркадьевич, агроном, – и ему, зятю, такую же подарил когда-то… в прошлом веке, в прошлой жизни… на иной как будто планете. Нет, на нем сейчас другая, нашел на помойке. Нет, не в грязном баке, а рядом, куда обычно и складывают граждане ненужные вещи, и куртка оттуда, и штиблеты… нет, штиблеты в церкви дали, это Княжна его отвела… Он – как граф беззубый, она вот Княжна. Ну на княжну и не похожа, маленькая, черноглазенькая, шустрая, с седой короткой стрижкой. Ходит по окрестным помойкам с тележкой, всякий хлам собирает. А Княжна Тараканья. Кто-то побывал в ее квартирке и рассказывал, что был оглушен шорохом разбегающихся тараканов. Они там у нее на лампочках раскачиваются, прыгают, по шторам, как по проспектам, валят. Тьма тараканья. А сама она – княжна того царства. Правда, не только тараканьего, а еще и голубиного. На балконе их королевство. Всё в помете, под верхней плитой, на подоконнике гнезда с яйцами. Ее не боятся совсем, садятся на плечи, голову. Может, она их тараканами и кормит. Но и хлеба у нее навалом, круп всяких, ей в «Пятёрочке» на Бескудниковском просроченные продукты задаром отдает работник: прежде чем выбросить на помойку, ее высматривает, она к назначенному часу и является с тележкой, нагружается и поперла до своего царства.

Вот Княжна Тараканья его и отвела к Иннокентию, церкви в начале Бескудниковского бульвара, там ее тоже знают; да и без нее оделяют нуждающихся сданными вещами; но он, Облак, сам туда не заплыл бы, предубеждение к попам и всей этой церковщине получил от отца своего как завет и весть. Но штиблеты оказались впору, да, правда, быстро скривились, стоптались, мягкая кожа или ноги такие корявые, даром что Облак.

Ну вот, сама идет. Рита.

– Ах, здравствуйте, здравствуйте! Уж простите великодушно. Сегодня такая вот оказия произошла. Такая оказия!

Возбужденно улыбается, разводит руками. Рукой. В другой сумка. И из этой сумки и достает хлеб наш насущный, сыр, два вареных яйца, лук и бутылку с холодным чаем, несколько конфеток. Облак сглатывает.

– Возьмите, пожалуйста. Как говорится, чем богаты, тем и рады.

Она с беспокойством оглядывается на лужайку и спрашивает:

– А там знаете кто?

Он качает отрицательно головой в шляпе.

– Вот такусенькие утятки! – Показывает какие. – Огари. И сами огари там, ну родители. Как они сюда попали, ума не приложим. Хм! – Она пожимает плечами и состраивает удивленную гримаску. – Откуда взялись? Со всех сторон дороги. Ведь птенчики летать еще не способны. Вы случайно не знаете? Может, приходилось слышать или наблюдать?..

– А… – Он прокашлялся. – Это гуси?

– Нет, что вы! Утки. Они тут обитают всюду, на Ангарских прудах, в Ботаническом саду… Но до Ангарских или до Ботанического далеко же, правда?

– Правда, – ответил он, припоминая, что на Ангарских прудах видел всегда уток, серых и оранжевых. – Оранжевые?

Рита с непониманием смотрит на него, на его всклокоченную черно-седую бороду, такие же брови и такие же глаза. Он, Облак, знает, что и глаза у него черно-седые. И сердце. И душа, если она вообще имеется у хомо сапиенсов и тем паче у таких вот особей, как он.

– Окрасом? – уточняет он и снова сглатывает, подумав о завтраке, лежащем совсем рядом на скамейке.

Она различает это шумное сглатывание и тут же оставляет его, сказав на прощанье:

– Ну вы кушайте, кушайте на здоровье.

Снова сглотнув, он успевает ответить:

– Спасибо вам, Рита.

И, глядя, как она возвращается на лужайку, он берет своими заскорузлыми пальцами, которые ему сейчас кажутся особенно заскорузлыми и грязными – после смотрения на белую куртку и белые зубы и лучезарную улыбку женщины, – нарезанный хлеб, но сразу откладывает его и схватывает яйцо, очищает, кое-как разворачивает крошечный бумажный сверточек с солью, макает острым носом яйцо и откусывает его губами и деснами, жует, так же откусывает и хлеб; лук рвет на клочки и отправляет в рот. Запивает холодным чаем.

Хлеб насущный… насущный… Да, вот молитва у них хорошая. Даждь, и точка.

Хоровод продолжается. Озадаченных-озабоченных то прибавляется, то убавляется. Прохожие тормозят, спрашивают, качают головами, показывают детям, снимают на телефоны… Вдруг это показалось полной шизой: из восьмидесятых-девяностых если глянуть – и представился советский добротный телефон, который надо снять с рычажков и фоткать. Что бы молвил Хармс на это? Известна его паническая… мм… как сказать-то?.. паническая нелюбовь к телефону. Говорят, прятал телефон под подушку. Еще и электричество у него… было… было… в недрузьях… в недругах… Недруг мой электричество. Ну а эти… гад… гад-жеты? Ползучие… Как это говаривает Кочерыжка с Савеловского? Я в шоке. Хармс был бы… пребывал бы… в шоке. Да, глядишь, как шастают мужики и бабы и говорят, говорят, говорят, говорят. Говорят. Ненасытно. Как будто сами с собой. Ан нет, вон гад-жет. Или незаметный… Оно, конечно, удобно. В экспедицию можно не таскать тяжелые фотоаппараты, диктофоны, магнитофоны… как они таскали, перли… чтобы записать какую-нибудь бабку… уже почти вымершую. Или… или прозрачного дедусю… Но таких, как отцу тогда встретилась, уже днем с огнем не найти. Это было сокровище… олафа…

Он пожевал губами. Повторил, чтобы лучше распробовать. Дураки сразу думают про прочих шведов. Это тест такой… Святой или дар, награда?.. Олафа.

Так. Менты. Появились. Двое. Рослые, с закатанными… нет, просто с короткими рукавами… рубашки такие, как футболки, черные, окаймленные полосками цвета флага, в полусапожках… этих… как их… бутсах… нет, короче… В кепи с козырьками длинными… Накачанные… В бронежилетах, с кобурами на поясе. Форма какая-то… Менты былых времен были понятнее. А эти… Что-то неуловимо… немецкое? То ли американское? При нынешней-то ненависти к тем и другим… раздвоение разума налицо. Шиза. Шизо-эпоха наступила. И авто, небось, «форд». Телефоны тоже вражеские… Но гордость своя, нашенская… И ненависть ко всему этому ненашенскому… Любовная ненависть.

Бабенки уже давали объяснения.

Облак подобрался, ссыпал яичную скорлупу в урну, хлебные крошки отправил в рот, утер усы, отряхнул бороду. Хотелось поскорее унести ноги. Аллергия на людей в форме, что поделаешь. За это время приходилось столько раз с ними сталкиваться, насмотрелся на методы и привычки.

И только он хотел уже подняться и убраться восвояси… хм… восвояси… А где его восвояси? На этой планете? На мгновенье Облак задумался. Хоть шаром покати: нету его восвояси нигде, нет такого уголка. И вот только он подобрался, чтобы рвануть, ну пойти, шаркая, как рядом остановился узкоглазый доставщик пиццы или чего там:

– Ассалям алейкум, отец!

Облак взглянул на него.

Парень кивнул головой в велосипедном или хоккейном, не поймешь, шлеме на лужайку.

– Стряслось чего-то, да?

Он приглушил свою музыку гор, кишлаков и степей, достал пачку «Кэмела», предложил сигарету и сам закурил, сдвинув шлем на затылок, а потом и вовсе сняв его и повесив на руль своего мотороллера или электрического велосипеда, да, видно, на электричестве, подкатил-то он бесшумно, если не считать заливистой солнечной музыки. Не попсовой, определил Облак. Какой-то хорошей, народной.

– Утята откуда-то взялись, – ответил наконец Облак.

– Мм?.. – протянул парень, затягиваясь.

На нем была желтая футболка с эмблемой бегущего страуса. И короб на его электровелике был желтый, с зеленой полосой. В общем, электростраус.

– Эти… – Облак не мог вспомнить наименования уток или гусей, оранжевых. – Которые… Их мамашу прогнал в пустыню отец, – вдруг выпалил он.

И сам удивился. Парень быстро взглянул на него.

– В смысле?

Облак почесал бороду.

– Агарь ее звали, – прочно вспомнил он.

– Кого? – не понял парень.

– Утку, – невольно ответил Облак и сам засмеялся.

Парень тоже заулыбался, но из восточной вежливости. Раз старик смеется, надо его поддержать. Уважай старших.

– Сказка какая-то? – спросил парень.

– Библейская, – уточнил Облак.

Парень кивнул.

– Хорошая книга. Старая… – Он прищелкнул пальцами, подыскивая точное определение: – Э-э, ветхая, да?

– А новая? – поинтересовался Облак.

Парень зацокал и отрицательно закачал головой.

– Э-э, там уже выдумыванье. Троиться в глазах начало, да? – энергично резал парень.

Облак вздохнул. Ему тоже захотелось закурить. Хотя завязал давно, в той, потусторонней уже, запредельной жизни. В прошлом столетии. В прошлом тысячелетии даже. Это он смог. Не то что с другой привычкой…

У Риты в руках появилась зеленая плошка. Она понесла ее на лужайку под взглядами полицейских и остальных, согнулась как бы в почтенном поклоне, и в этот момент утка, красновато-оранжевой масти, с белой головой и с белыми полосками на крыльях, истошно шипя, кинулась прямо на нее… вырастая в размерах… буквально делаясь величиной почти с женщину – и ударила ту клювом в лицо. Облак вздрогнул и поморщился.

– Ай-ё! – воскликнул доставщик, уронив сигарету и кинув свой велосипед, так что тот упал бы, если бы его не перехватил Облак, – а парень бросился на выручку Рите.

Утка не угомонилась, продолжала атаковать женщину, нанося ей удары в плечи, голову, та закрывалась обеими руками, взвизгивала.

Полицейские и остальные стояли, разинув рты. Доставщик быстрой еды… или как это… в общем, парень восточного обличья заслонил женщину и принял удары разъяренной утки на себя, но он успел сдернуть шлем с руля и на ходу водрузить его на голову, так что удары приходились на броню, лицо он закрывал. Ловко вмазал по утке и сбил ее воинственный лет. Тут уже женщина помоложе закричала, чтоб он прекратил. Полицейские тоже на него прикрикнули. Парень остановился с виноватой улыбкой. Рита держала обе ладони на лице. Ослепительная ее куртка была забрызгана кровью. Похоже, утка отдубасила ее серьезно. Бедная Сарра, внезапно пришло и другое имя. Облак подумал, что… а ведь Рита и вправду похожа на еврейку.